Оказавшись в густых зарослях кустарника, футах в пятидесяти от подножия, она попыталась заговорить, но он мгновенно прижал ее лицо к своей груди, заставив сразу же умолкнуть.
Шум тем временем становился все громче, и сначала она, а потом и он узнали наконец его причину.
— Лось, — прошептала она у самого уха ‘Ринга, и он согласно кивнул.
Продолжая лежать на ней, полностью ее прикрывая, он слегка повернул голову, позволив Мэдди сделать то же самое, и они увидели не лося, а оленя, стоявшего на вершине холма, с которого они только что скатились. Олень стоял неподвижно и смотрел на них, пытаясь, очевидно, решить для себя, представляют ли они какую-нибудь опасность. ‘Ринг поднял руку, и в то же мгновение олень исчез в кустах.
— С вами все в порядке? — спросил он, приподнимаясь на локте и окидывая ее внимательным взглядом.
— Кажется, да, — ответила Мэдди и начала выбираться из-под него, как вдруг почувствовала, как что-то ее укололо.
— Похоже, у меня в плече колючка.
Он скатился на траву, сел и, перевернув ее на бок, вытащил у нее из плеча две колючки кактуса.
— Готово. Еще есть?
— Вроде нет.
Она пошевелила плечами и, окинув взглядом крутой, сплошь заросший кактусами склон холма, с которого они только что спустились, невольно поежилась, представив, что было бы, не будь на ней нижних юбок и корсета.
— Никогда не видела такой быстрой реакции, — вновь поворачиваясь к ‘Рингу, сказала она. — Благодарю вас.
— Ничего такого, что не сделал бы хороший каптёр — или ваш отец.
Мэдди открыла было рот, собираясь сказать, что она думает по поводу этого замечания, но неожиданно для себя самой улыбнулась.
— Неужели я и в самом деле говорю об отце в таком восторженном тоне?
Он тоже улыбнулся и кивнул.
— Вы готовы теперь возвратиться к себе в палатку?
— Да, — ответила она и бросила взгляд на свою юбку, намереваясь ее почистить. Весь подол был сплошь утыкан колючками. — А ну-ка, повернитесь.
— Я думаю, вам лучше возвратиться к себе. У вас были два очень тяжелых дня, завтра вы выступаете и…
— Повернитесь, я сказала.
— Мисс Хани будет вас искать.
— Да Эдит наплевать на меня. Окажись она здесь, она бы палец о палец не ударила, чтобы мне помочь. Если вы не понимаете по-английски, — Мэдди все еще переживала из-за его замечания по поводу пробелов в ее образовании, — как насчет итальянского? «Distogliere il viso». Французского? «Trailer ave dedain». Или, может, вы поймете, если я скажу по-испански? «Dejar libre». — Она испытала истинное наслаждение, увидев его недоуменный взгляд. Это отучит его говорить с презрением о ее образовании.
— Что вы от меня хотите? Чтобы я повернулся кругом? В сторону? Оказал холодный прием? Или пустился во все тяжкие?
Со всех трех языков он перевел прекрасно.
— Вы и правда можете кого угодно вывести из себя, — воскликнула Мэдди, схватив ‘Ринга за руку и безуспешно пытаясь его повернуть, пока он наконец не сделал это сам. Вся спина у него была сплошь утыкана колючками, причем все они, скорее всего, вонзились в кожу, легко пройдя сквозь тонкую хлопчатобумажную ткань армейской рубашки. Сквозь плотную шерсть брюк колючки, к счастью, не проникли, хотя и торчали из нее повсюду.
— Рискуя вновь вывести вас из себя, должен, однако, заметить, что ваши познания в языках не производят на меня слишком большого впечатления. Вот если бы вы знали, что сталось с теми деньгами, которые вы заработали за все эти годы, тогда я удивился бы по-настоящему.
Она выдернула у него из рубашки колючку.
— Вас интересуют мои деньги?
— А есть они у вас? Если вы так же безразличны и к тем деньгам, которые зарабатываете в этом турне, то у вас их, скорее всего, попросту нет. У нас в семье, напротив, к деньгам относятся весьма серьезно. В первый раз отец заставил меня вложить в дело все мои карманные деньги, когда мне было всего три года.
Она вытащила еще одну колючку, но потом ей стала мешать его рубашка, под которой их, вероятно, скрывалось больше, чем торчало снаружи. Мэдди толкнула его в бок.
— Поднимайтесь-ка на холм и снимайте рубашку. Деньги меня никогда не интересовали. Все, чего я хочу, — это петь. Звуки музыки и поклонение публики мне дороже, чем все деньги на свете.
Они начали подниматься по склону холма, он впереди, она за ним.
— Но вы говорили, у вас не всегда будет ваш голос. На что вы станете жить, когда петь больше не сможете?
— Не знаю. Я как-то об этом не задумывалась. Выйду, вероятно, замуж за какого-нибудь богатого старика и буду жить на его деньги.
На вершине холма он остановился и, повернувшись, взглянул ей в глаза:
— А как насчет детей?
— Снимайте с себя рубашку и дайте мне свой охотничий нож. Сейчас я буду выдергивать из вас все эти колючки.
‘Ринг начал снимать рубашку.
— Вы когда-нибудь думали о детях?
Хотя он этого не показывал, Мэдди понимала, что каждое движение причиняет ему боль. Зайдя ему за спину, она принялась помогать, стараясь как можно меньше задевать при этом колючки.
— Вы предлагаете мне руку и сердце, капитан? Если так, то меня это, должна сказать, совершенно не интересует. Я все время в разъездах, да и желания связывать себя узами брака пока не испытываю. Я также не хочу… — Она умолкла, вдруг увидев его широкую мускулистую спину, сплошь покрытую тонкими и белыми рубцами. — Ложитесь на траву, — проговорила она тихо и, когда он повиновался, слегка коснулась кончиком пальца одного из рубцов. — Как это случилось?
— Я кое на что налетел.
— Не на конец ли хлыста? Не знала, что они подвергают подобным наказаниям офицера. Но чем вообще вы могли такое заслужить? Мне казалось, в армии такие люди, как вы, получают медали, но никак уж не удары хлыста.
— Я не всегда был офицером, — сказал ‘Ринг, провожая ее глазами, когда она направилась к его седельной сумке и достала оттуда большой охотничий нож. — Надеюсь, вы не собираетесь снимать с меня кожу?
Мэдди рассмеялась, услышав в его голосе нотки беспокойства, затем отрезала от замасленной тряпки, в которую были завернуты цыплята, небольшую полоску и обмотала ею большой палец.
— Лежите спокойно, — приказала она, опускаясь рядом с ним на колени. — Мне уже не раз приходилось этим заниматься, и я знаю, что делаю.
Используя тупую сторону ножа и свой обмотанный тряпкой палец, она ловко выдернула первую из многочисленных колючек, которые сплошь покрывали его спину.
Удалив еще несколько колючек, она прикоснулась к рубцам.
— Несмотря на всю вашу браваду, капитан, я знаю, как вам было больно. Мне о боли кое-что известно.
Он услышал в ее голосе слезы.
— Вы себя жалеете? Да что вы можете знать о боли или просто о трудностях? Какие такие особые муки может испытывать оперная певица? Что вы обычно делаете? Поете целый день? Или проводите большую часть времени у своей портнихи?
