Читаем без скачивания Двойная осторожность - Дик Фрэнсис

— Знаешь что? — спросил он.

— Что?

— Я бороду решил отпустить.

Я взглянул на слабую тень у него на подбородке.

— По-моему, она нуждается в удобрении.

— Как остроумно! Короче, дни большого и толстого разгильдяя миновали. Ты присутствуешь при рождении большого и толстого почтенного трактирщика.

Он зачерпнул большую ложку мороженого, отпил вдогонку немного бренди и вытер получившиеся белые усы тыльной стороной кисти.

На нем была его обычная рабочая одежда: рубашка с расстегнутым воротом, серые фланелевые штаны без стрелки, старые теннисные туфли. Редеющие темные волосы взлохмачены, одна прямая прядь падает на ухо. Надо заметить, что Фрисби вечерний не сильно отличался от Фрисби утреннего. Поэтому я решил, что борода ему респектабельности не добавит. Особенно пока растет.

— Не найдется ли у тебя парочки помидоров? — спросил я.

— Тех, итальянских?

— На обед?

— Ага.

— Касси тебя не кормит.

— Это не ее обязанность.

Он покачал головой, возмущаясь нашей домашней неустроенностью. Интересно, а если бы у него самого была жена, кто бы из них готовил? Я заплатил за пиво и помидоры, пообещал привести Касси полюбоваться его бакенбардами и поехал домой.

Нет, жизнь решительно была прекрасна, как я и сказал Касси. В тот момент я был бесконечно далек от мира ужасов, в котором жил Банан.

Я остановил машину перед домом и пошел по дорожке, неся в одной руке приемник, пиво и помидоры, а другой роясь в кармане в поисках ключей.

Ну кто же мог ожидать, что на меня вдруг набросится мужик, размахивающий бейсбольной битой? Я услышал шум и едва успел обернуться в его сторону. Плотная фигура, разъяренное лицо, вскинутая рука... Я даже не успел осознать, что он собирается меня ударить, как он меня ударил.

И удар был сокрушительный. Я растянулся на земле, уронив приемник, банки с пивом и помидоры. Рухнул ничком, головой в клумбу с анютиными глазками, и лежал в полубессознательном состоянии: я чувствовал запах земли, но думать я не мог.

Грубые пальцы схватили меня за волосы и приподняли мою голову. Сквозь полузабытье до меня донесся хриплый голос, пробормотавший какую-то бессмыслицу:

— Ах ты, твою мать! Не тот!

Он внезапно выпустил мои волосы и довершил свое дело вторым ударом.

Но я этого уже не заметил. Я просто больше ничего не помнил.

Следующее, что я помню, это что кто-то старается меня поднять, а я изо всех сил пытаюсь ему помешать.

— Ну ладно, — произнес чей-то голос, — лежи тут, если тебе так больше нравится.

Я чувствовал себя бесформенной кучей, которая вращается в пространстве. Меня еще раз попытались поднять, и внезапно все встало на свои места.

— Банан... — пролепетал я, узнав его.

— А кто же еще? Что случилось-то?

Я попытался встать, пошатнулся и растоптал еще несколько многострадальных анютиных глазок.

— Пошли в дом, — сказал Банан, подхватив меня под руку. Он довел меня до двери и обнаружил, что она закрыта.

— Ключи... — промямлил я.

— Где они?

Я вяло махнул рукой. Банан отпустил меня и отправился их разыскивать.

Я прислонился к косяку. Голова трещала. Банан нашел ключи, вернулся ко мне и с беспокойством сказал:

— Да ты весь в крови!

Я поглядел на свою рубашку, вымазанную красным. Пощупал ткань.

— В ней семечки, — сказал я.

Банан пригляделся повнимательнее.

— А-а, это твой обед! — сказал он с видимым облегчением. — Ну, пошли.

Мы вошли в дом. Я рухнул в кресло и подумал, что теперь понимаю, что такое мигрень и как это плохо. Банан принялся открывать все подряд буфеты и наконец жалобно спросил, есть ли у нас бренди.

— Неужели не можешь подождать до дома? — спросил я без малейшего упрека.

— Так для тебя же!

— Кончилось.

Банан не стал настаивать — должно быть, вспомнил, что это он опорожнил бутылку неделю назад.

— Может, чаю сделаешь? — спросил я.

— Сделаю, — безропотно ответил он и пошел готовить чай.

Пока я пил получившийся нектар, Банан рассказал, что увидел машину, удаляющуюся от моего дома со скоростью миль восемьдесят в час. Машина была того самого мужика, который про меня спрашивал. Банан поначалу был озадачен, потом забеспокоился и в конце концов решил сходить посмотреть, все ли в порядке.

— Гляжу, ты лежишь, словно подстреленный жираф.

— Он меня ударил, — сказал я.

— Да что ты говоришь!

— Бейсбольной битой.

— Так ты его видел.

— Видел. Буквально секунду.

— А кто это был?

— Понятия не имею, — я отхлебнул чаю. — Бандит какой-то.

— Много взял?

Я поставил чашку и похлопал себя по заднему карману, в котором всегда носил маленький бумажник. Бумажник был на месте. Я достал его и заглянул внутрь. Денег там было немного, но ничего не пропало.

— Непонятно, — сказал я. — Чего он хотел?

— Он тебя спрашивал, — напомнил Банан.

— Спрашивал. — Я потряс головой — и очень зря: череп словно пронзило сотней мелких кинжальчиков. — А что именно он сказал?

Банан поразмыслил:

— Насколько я помню, он спросил: «Где живет Дерри?»

— А ты бы его узнал? — спросил я.

Банан задумчиво покачал головой.

— Вряд ли. В смысле, у меня осталось только общее впечатление: не молодой, не старый, грубоватый выговор, но я был занят и особенного внимания не обратил.

Как ни странно, я помнил своего обидчика куда лучше, хотя видел его всего одно мгновение. У меня перед глазами стояла застывшая картинка, словно мгновенный снимок. Плотный, коренастый мужчина, желтоватая кожа, чуть седеющие волосы, пронзительный взгляд, темные мешки под глазами, и на краю снимка — размытая полоса: опускающаяся бита. Насколько верен этот снимок и узнаю ли я его, если встречу, я не знал.

— Ты в порядке? — спросил Банан. — Я могу уйти?

— Конечно.

— А то Бетти дочистит этот виноград и будет пялиться в потолок, сказал Банан. — Эта старая корова работает по правилам. То есть это она так говорит. По правилам, понимаешь ли! Ни в каком профсоюзе она не состоит, так сама себе изобрела эти треклятые правила. И правило номер один состоит в том, что она ничего не делает, пока я ей не скажу.

— А зачем ей это?

— А чтобы я больше платил. Она хочет купить пони, чтобы кататься верхом. А ей уже под шестьдесят, и верхом ездить она не умеет.

— Иди, — сказал я улыбаясь. — Со мной все в порядке.

Он немного виновато направился к двери.

— Если тебе поплохеет, позвони доктору.

— Ладно.

Он отворил дверь и выглянул в сад.

— У тебя на клумбе банки с пивом валяются.

Он добавил, что подберет их, и вышел. Я с трудом поднялся с кресла и последовал за ним. Когда я дополз до двери. Банан стоял, держа в руках три банки с пивом и помидор и пристально глядя в гущу фиолетово-желтых цветов.

— В чем дело? — спросил я.

— Твой приемник...

— Я его только что починил.

— Да? — он посмотрел на меня. — Жалко...

Что-то в его тоне заставило меня проковылять по дорожке, чтобы посмотреть. Ну да, конечно. Приемник лежал на клумбе — вернее, то, что от него осталось. Корпус, динамик, шкала, микросхемы — все было добросовестно раздолбано вдребезги.

— Жуть какая, — сказал Банан.

— Это он от злости, — сказал я. — Бейсбольной битой.

— Но зачем?!

— По-моему, — медленно сказал я, — он принял меня за кого-то другого. После того, как он меня ударил, он вроде как удивился. Я помню, как он выругался.

— Буйный темперамент! — сказал Банан, глядя на приемник.

— Ага.

— Позвони в полицию, — сказал он.

— Ладно.

Я взял у него банки с пивом и коротко махнул рукой. Банан поспешно зашагал к дороге. Потом я постоял некоторое время, глядя на обломки приемника и думая о том, как выглядела бы моя голова, если бы он не остановился после второго удара. От этих мыслей мне стало немного не по себе.

Я зябко передернул плечами, ушел в дом и, невзирая на головную боль, сел писать еженедельный отчет для Люка Хоустона.

Глава 13

Я не пошел к врачу и не стал звонить в полицию. Зачем зря время тратить?

Касси отнеслась к происшествию философски, только сказала, что у меня, должно быть, череп треснул, раз мне даже любовью заниматься не хочется.

— Ничего, завтра получишь двойную порцию, — пообещал я.

— Ох, что-то не верится...

Весь следующий день я работал вполнакала, а вечером позвонил Джонатан. Он мне звонил время от времени — приглядывал издалека за младшеньким братцем. Он так привык быть мне вместо отца, что никак не мог перестать обо мне заботиться. Да, честно говоря, мне этого и не хотелось. Джонатан, хоть и жил теперь за шесть тысяч миль, по-прежнему оставался моим надежным якорем, самым верным другом.

Если бы не Сара... Я бы чаще наведывался к Джонатану, но никак не мог ужиться с его женой. Своими насмешками и командирским тоном она изводила меня хуже сенной лихорадки. И что бы я ни делал, все было не по ней. Одно время мне казалось, что их брак вот-вот накроется медным тазом, и не сказать, чтобы я очень переживал по этому поводу, но как-то у них там обошлось. Теперь она обращалась с Джонатаном куда мягче, чем раньше, но, когда появлялся я, в ней вновь пробуждалась вся прежняя ядовитость, так что я у них надолго не задерживался. Я вообще нигде не задерживался надолго и, по ее мнению, это был один из главных моих недостатков. Она говорила, что мне необходимо остепениться и найти себе нормальную работу.