Читаем без скачивания Ферма кентавров - Людмила Пивень

Ведь если раньше я загадывала, попаду или нет на Олимпиаду, то теперь точно знала: попаду!

— Ещё раз! — крикнул Костик.

Мы подумали, что надо будет его всё же укусить. Как будто без него не ясно, что делать!

Второй раз короткий маршрут мы прошли так же чисто, но ещё веселей. После каждого прыжка Боргез так отбивал вверх задними ногами, что будь мы конём и всадником, мы бы расстались, я просто вылетела бы из седла.

Труба всё пела, и я не мешала жеребцу играть.

Может, мне просто казалось, но тогда и Боргезу тоже казался этот далёкий звук. Он заржал в ответ на сигнал трубы.

Если бы мы не слышали пения фанфары, мы бы на такое не пошли.

На краю, отдельно, стоял тройник. Наверное, это дядя Серёжа, расставляя препятствия, сделал его слишком высоким, а у Костика, видно, не хватало роста опустить самую верхнюю из трёх жердей, поэтому он притворился, что просто это препятствие не замечает и нам не сказал его прыгать.

Сто шестьдесят.

Или сто семьдесят.

Как препятствие на чемпионате мира.

Мы зашли на него, прыгнув канаву. Два наши сердца замирали от страха и восторга.

Прыжок! Я зарылась в гриву лицом.

Нет стука, нет грохота падающих жердей…

Когда жеребец приземлился, я оглянулась. Препятстие стояло.

— Дура! Повёрнутая! — орала Аня.

Я вскинула вверх обе руки, точно так же, как делал это Алый Всадник. Пусть это не по правилам, пусть так не должны поступать спортсмены на соревнованиях.

Мы победили!

Это был наш день!

ГЛАВА 13

Ночью я плакала.

Прошедший день был самым счастливым в моей жизни. Такое счастье просто не может повториться.

И ещё мне было совершенно непонятно, как жить дальше — ведь я изменилась, стала совсем другой, а всё вокруг осталось прежним.

Когда я проснулась утром, мне казалось, будто сон ещё продолжается, я умывалась, одевалась, ела пшённую кашу и всё это время видела себя как бы со стороны, и ждала кажудю секунду, что кто-нибудь заметит, как я изменилась.

Никто не замечал.

А мне было так неудобно, как неудобно ходить в одежде, из которой выросла. Теперь я понимала, почему не может Машка включиться в нашу жизнь.

Если ты испытала большое счастье или большое горе, трудно после этого жить, как ни в чём ни бывало.

После завтрака я побежала на конюшню к Боргезу, и в том, как он потянулся ко мне, во всплеске его чувств услышала отголосок вчерашнего счастья и поняла, что мой золотой конь тоже всё помнит и тоже стал другим…

По дороге в школу Машка вслух мечтала о том, как с Владимиром Борисовичем поедет выбирать себе нового жеребёнка. А я рассказала ей о том, что зачем-то меня ищет Олег. Но Машка мыслями была далеко. Оказывается, в прошлую субботу она тоже говорила с Романом Ивановичем. Он объяснил, что в новой инкарнации Карагач, скорее всего, будет человеком, но не надо из за этого расстраиваться, потому что всё равно она сможет найти коня, который бы подходил к ней, как подходит замку ключ, и всё будет как надо.

За разговорами мы не заметили, как дошли до школы.

— О! Буратина! — услышала я.

Оглянулась — на бордюрчике возле газона, прямо напротив окон директорского кабинета, устроилась покурить компания Крапивихи. Сама Тонька сидела в центре.

Мне стало интересно, что сейчас будет. Причём так отстранённо интересно, словно это происходило не со мной. Страшно не было. И совсем не потому, что рядом шла Машка. Просто, наверное, нельзя бояться, после того, как почувствуешь, что можешь побеждать.

— Заткнись ты! Чего к девчонке првязалась?

Вот тут меня от затылка до пяток словно пронизало ударом тока и я чуть не застыла на месте.

Это говорила Крапивиха!

И она продолжила, а я шла независимо, только страшно жалела о том, что не могу смотреть спиной и видеть её лицо в этот момент.

— Заладили, «буратина», «буратина»! Ты на себя посмотри, Ленка!

Мы с Машкой, гордые и независимые, вошли в темноватый школьный вестибюль, дверь хлопнула у нас за спинами пушечным выстрелом, отрезая нас от солнечного утреннего двора, и тут Машка восхитилась:

— Чудеса дрессировки!

Я должна была радоваться, но вместо этого на душе было пакостно, так, словно я соврала другу или втихаря ото всех одна сожрала какую-то вкусность — в Тонькином голосе звучало искреннее уважение.

Здорово чувствовать себя победительницей — пока не видишь побеждённых тобой.

Мне всегда хотелось быть похожей на спокойного и сурового героя песен Виктора Цоя. Того, который говорит: «Я никому не хочу ставить ногу на грудь».

Я хочу побеждать себя. Преодолевать препятствия. Но, выходит, победителем нельзя стать, если нет побеждённых? Или можно?

Раньше такие мысли просто не пришли бы мне в голову. Когда мы с Боргезом опрокинули Крапивиху в кусты, я считала, что мы поступаем правильно. И потом ещё долго думала точно так же, сомневалась только, надо ли было её отпускать живой. А сейчас потеряла счастливую уверенность и словно острыми коготками по мозгу, в голове царапался вопрос: могут ли сволочи уважать нормальных людей? Или только ещё больших сволочей?

Только теперь я полностью поняла, что имел в виду Роман Иванович, когда говорил: каждым своим поступком, благородным или подлым, любой человек — и подонок и герой — изменяет мир вокруг себя, изменяет самого себя и других людей.

До тех пор, пока Крапивиха не ограбила и не унизила меня, я жила словно в красивой сказке. Не подозревала, что когда-нибудь буду идти по родному селу, где каждая улица знакома до последнего камня, лежащего под забором, идти и вздрагивать от догоняющих шагов — не опустится ли снова хищная рука на плечо? Не знала, как чувствуешь себя, оказавшись в полной — понимаете, совершенно полной — власти другого человека. Не предполагала, что можно оказаться совершенно одинокой на людной улице, словно окружённой прозрачным колпаком, не допускающим до тебя прикосновений и звуков. Не представляла, как можно хотеть убить человека — не книжного злодея, не Гитлера, не инквизитора, в далёкой древности сжигавшего учёных — а того, кто живёт и дышит рядом с тобой, учится в одной школе. Хотеть убить — и жалеть, что не сделала этого…

И Крапивиха тоже была другой до тех пор, пока не узнала, что такое — лежать на земле у ног жеребца, стоящего на дыбах и чувствовать смерть совсем рядом… Она шла по жизни как ледокол, всех попадавшихся на дороге крошила в осколки. Чтобы раньше она зауважала малявку из восьмого класса — да никогда, да ни за что!

И теперь, может быть, перестанет она унижать и топтать тех, кто слабее, ведь будет бояться, что очередная ничем не примечательная девчонка превратится в страшного кентавра.

Но после моего поступка изменилась не одна она, я изменилась тоже, снова изменилась, потому что нахожу у своей голове мысли, о возможности которых даже не подозревала.

Я думала, что человек меняется только в книгах. Мне казалось, что я стану выше и старее, но внутренне на всю жизнь останусь прежней. Теперь ослепительно ясно открылась мне истина, что постоянным и неизменным человек не бывает, он не становится старше или умнее, просто делается совершенно другим, непохожим на прежнего себя точно так же, как вода не напоминает лёд или пар.

Может, всё это из-за того, что я стала кентавром?

Снаружи шла обычная жизнь — клубилась пёстрая шумная толпа в коридорах, потом прозвучал дребезжащий оглушительный звонок, я оказалась в кабинете математики за поцарапанной партой, где среди прочих написано было моё имя и нарисована лошадка. А внутри у меня царила хрустальная ясность и чёткость, словно стояла я на горной вершине в холодной недосягаемой вышине. И как ни с чем не сравнимый подарок пришло ко мне открытие невероятной важности.

Если от каждого поступка изменяешься ты, мир и люди вокруг тебя, значит, если совершить один особый поступок, можно сделать так, чтобы люди на всей земле перестали мучить и убивать друг друга!

Казалось, для того, чтобы узнать, какой это поступок, осталось сделать один шаг, одно крошечное движение… Ну как бы сдвинуть застрявшую шестерёнку сложного механизма, тогда механизм щёлкнет, повернётся и начнутся чудеса… И ты стоишь перед этим механизмом, чувствуешь, что от чуда отделяет ничтожная малость, но непонятно, какое именно требуется движение, всё закрывает тёмная вода и это ощущение так мучительно, что хочется плакать…

Звонка на перемену я дождалась с трудом. Может, потом всё войдёт в свою колею, но сейчас просто невозможно, абсолютно невозможно было сидеть в душном классе, решать задачи, слышать визгливый голос математички, видеть перед собой затылок Наташки Перовой и коричневую доску, исчерченную мелом.

Пусть классная вызывает тётю Олю!

Во время перемены я тихонько улизнула из школы. И решила, чтобы хоть на время избавиться от неразрешимых вопросов и мучительной билзости истины, найти Олега и поговорить с ним.