Читаем без скачивания Ферма кентавров - Людмила Пивень

— Не бойся, малыш, всё хорошо!

Спрятался!

Кто-то спрятался в темноте!

Нападёт…

Он решил порвать верёвку, которой был привязан, присел на задние ноги, пытаясь встать на дыбы, но копыта заскользили по доскам и он едва не упал.

Прятавшийся в темноте человек неприятно похлопал его по шее:

— О-оп-па, маленький, не буянь… Всё будет хорошо…

Слова были знакомые, голос не был злым, но пахло от человека просто отвратительно, денник дрожал, за стеной рычали звери…

Он стоял, пытаясь удержать равновесие, мелкая дрожь волнами пробегала по рыжей вычищенной шкуре. А потом он вдруг понял, что остался один, совсем один и попал к чужим людям в плен.

Он затосковал, и вдобавок к тоске кто-то стал больно кусать его живот. Он попытался задней ногой согнать кусучую дрянь, спрятавшуюся под чужой попоной — ничего не вышло. Хотел упасть на пол и раздавить её — мешала короткая привязь…

Боль наступала, он изо всех сил отбивался от неё ногами, пытался укусить сам…

Рядом раздался грохот, и голос дурнопахнущего человека заорал:

— Да тормози же ты, твою мать! У него колики!

Денник резко дёрнулся, жеребец чуть не упал.

Потом опять появился свет, он сильно обрадовался, его отвязали и вывели на улицу, он обрадовался ещё больше, вдохнув знакомый воздух и решил, что скоро увидит Cвоего человека. Но знакомого маленького человека снаружи не оказалось, были мокрый воздух, мокрая земля и мокрая трава, которую не хотелось есть.

Неизвестный кусака продолжал грызть живот, но жеребец понял, что избавиться от него невозможно, и покорно ходил следом за дурнопахнущим человеком по вязкой глине. Время от времени он пытался показать этому, чужому, дурнопахнущему, что вон там, в той стороне, откуда дует ветер — его дом и Его человек. И много других людей. Там помогут, прогонят зверя, кусающего за живот, и всё будет хорошо. Но чужой человек грубо дёргал верёвку и ворчал:

— Шагай, шагай давай, сейчас Вовчик ветеринара приведёт…

А потом — вдруг! — его позвал Свой человек!

И он вырвался и поскакал!

И кусака за ним не угнался!

Я ощутила всплеск радости Боргеза при мысли о том, что снова мы вместе.. Эта радость и моя радость слились вместе и превратились в невиданной силы посыл. Нас бросило вперёд как из катапульты.

Это не был обычный галоп, при котором чётко различаются три удара копыт о землю.

Мы неслись огромными скачками, так, как несётся гепард. В два такта. Я прижалась к шее Боргеза. Земля, сливаясь в буро-зелёную полосу, летела нам под ноги и казалась непривычно близкой, таким резвым был наш галоп, так вытягивался на скаку жеребец.

Я смотрела глазами Боргеза и чувствовала, куда именно должно ступать каждое копыто, чтобы не поскользнуться на мокрой траве — мы мчались по самой кромке пахоты под кустами лесополосы. Ветки хлестали меня по голове и чиркали по спине. Кроме редкого дождика с неба на нас сыпался крупный с потревоженных листьев.

Поле кончилось очень быстро. Его дальний, параллельный дороге край, тоже ограничивал ряд плотно сплётшихся кустов. Чуть сократив настильный галоп, мы завернули за него и помчались снова.

Я подумала о конюхе с коневозки, который должен был нас догонять. Боргез, от моего воспоминания, яростно отбил задними ногами в воздух, так, что я вылетела к нему на холку и чуть не упала, но жеребец вскинул головой, и этим толчком посадил меня на прежнее место.

Слева были кусты, справа — поле, исчирканное поперёк озимыми всходами, впереди — ещё одна лесополоса. Справа за полями поднимались плавные силуэты Внутренней гряды Крымских гор.

Свобода!

Свобода!

Свобода!

Скачи, куда хочешь! Здесь, где нету асфальта, нас не догонит никто!

Поля и степи — не для двуногих, с колёсами они или без!

Они — для всадников!

Для кентавров!

Мы вылетели на четырёхметровую оросительную канаву и перемахнули её, не задумываясь.

Новое поле.

Канава.

Ещё одно поле.

Вдалеке забелели деревенские дома и мы круто взяли вправо, на пахоту. Здесь пришлось сократить галоп, Боргез глубоко проваливался в грязь и, с трудом вытаскивая ноги, так работал спиной и крупом, что казалось, он козлит и пытается всадника сбросить.

Только теперь я немного отстранилась от переживаний скачки и начала соображать по-человечески.

В полях нас видно, как на ладони. Если конюх, от которого мы ушли, нас до сих пор не заметил — благодарить надо только лесополосы. Дальше скакать по открытому месту опасно. Не конюх, так деревенские заметят и расскажут ему при случае. Надо прятаться в лесу.

Едва наши копыта ступили на упругую траву опушки леса, по которой были разбросаны одиночные кусты тёрна, шиповника и держи-дерева — я перевела Боргеза в шаг.

Жеребец не соглашался, мотал головой, разбрызгивал пенистый пот, стекавший по шее. Он хотел скакать и скакать, убегая от кусачего зверя, и от человека, который не давал вернуться домой. Но следы шагающей лошади хуже видны на земле, чем лошади, скачущей галопом. А если нас не заметят сразу, то будут искать по следам.

Как всё же страшно идти шагом, когда за тобой гонятся!

Кажется, за всеми ветками и кустами притаились наблюдатели и их взгляды противно, как мушиные лапки, щекочут спину…

Я нервно оглядывалась, пытаясь за сеткой дождя разглядеть человеческие фигурки и пока мы шли по опушке, вспотела не хуже Боргеза.

Странно. Часы не остановились. 12.36. Всего час назад я ехала в тёплой кабине серебристого «Форда», а сейчас сижу на спине промокшего жеребца. И кажется, будто прошла целая вечность…

Сейчас, в начале октября, солнце заходит часов в шесть. Идёт дождь, пасмурно, значит, уже к пяти настанут сумерки, в которых издали не отличишь лошадь от коровы или двух идущих рядом людей.

Главное, продержаться до этих сумерек. Спрятаться, чтобы не нашли.

Шагая вдоль опушки, я довольно быстро отыскала то, на что надеялась.

Заросшую, еле заметную дорогу.

В лесах горного Крыма много таких дорог. Дорог, ведущих в никуда. Может быть, раньше там, в лесу, были поля, на которые ездили трактора. Может быть, дороги эти прорубали для своих надобностей лесники, но у них всегда такой вид, словно по меньшей мере год никто по ним не ездил. Когда идёшь по ним, приходится порой продираться сквозь ветки сомкнувшихся кустов, в десяти метрах впереди и позади уже никого и ничего не увидишь. То, что нам надо.

Я спрыгнула на землю и повела Боргеза в поводу. Верхом было не проехать.

Жеребец шёл рядом коротким напряжённым шагом, высоко держал голову, часто останавливался, прислушивался и всхрапывал. Я слышала только как шелестят листья и чувствовала запах грибов, но для Боргеза осенний лес переливался звуками и запахами.

На каменистой желто-белой земле, усыпанной зелёными листьями, за нами почти не оставалось следов, только кое-где копыто, соскользнув с камня, чётко отпечатывало в глине небольшую дугу. Всё же для опытного человека этого вполне бы хватило, чтобы понять: здесь вели лошадь.

Ураган переломал ветки и повалил засохшие деревья. Приходилось перелазить через барьеры из упругих нетолстых хлыстов и бесплодно жалеть, что здесь мало места для прыжка. Мы пробились вглубь примерно на километр и остановились на маленькой прогалинке в кустах у дороги.

Прислушались. Не было слышно ни голосов, ни приближающегося треска веток.

Пора было заняться одним важным делом.

Угнанную лошадь ищут по следам. Тем, кто будет нас ловить, повезло: идёт дождь, до опушки наши следы очень хорошо заметны. На дороге тоже, но сейчас мы попробуем их обмануть. Прошлым летом я прочитала хорошую книгу, «Дикая охота короля Стаха» — там всадники, чтобы лошади не оставляли отпечатков копыт, обматывали им ноги тряпками. Тряпок у меня нет, но вместо них отлично сойдут бинты.

Когда-то красивые, ярко-синие, как недоуздок, они сейчас были сплошь заляпаны грязью. Тесёмки, удерживающие их на месте, промокли, я сломала ноготь, стараясь их развязать. Как раз сейчас пригодился бы нож, но я даже не помнила, где потеряла его. Наверное, это случилось, когда я выбралась из «Форда», и думать не могла ни о чём, кроме боли.

Пришлось скорчиться у ног Боргеза и пытаться ослабить узел зубами. Ту ногу, которой я занималась, жеребец держал неподвижно, другая в этот момент беспокойно переступала, копала землю. Обычно пока я надевала или снимала бинты, Борька теребил мои волосы, но теперь он был слишком насторожен для того, чтобы баловаться.

Ватники под бинтами были стёганые, тоже синие. Там, где бинты прикрывали их, они сохранили этот яркий сочный цвет. Я сняла их, отжала, спрятала под куртку. Потом аккуратно скатала снятые бинты в рулончики, а потом заставляла Боргеза по очереди поднимать и держать на весу ноги, пока обматывала копыта, превращая их в тряпочные култышки.