Возвращение Лилианы было страшным ударом для Кашиаса. Честно говоря, он не ждал столь плачевного исхода своей трудной дипломатической миссии. Возвращение дочери ставило под удар многие его планы. От огорчения он даже сел.
— Ты эгоист! Дочь ты не пожалел, потому что боялся лишиться финансовой поддержки Медзенги! А теперь из-за мелочного удобства — ведь эта девица обслуживает тебя и в постели, и здесь речь идет об удобстве — ты жертвуешь женой!
— Погоди, Роза! Скажи лучше, что теперь будет с Лилианой? — жалобно спросил сенатор.
— Лилиана — сильная девушка. Она справиться, — уверенно ответила Роза.
— С ребенком на руках, — устало и иронично добавил он.
— Я воспитаю нашего внука, — с достоинством ответила Роза.
По возвращению в Рибейран-Прету Роза узнала, что у Лилианы случился выкидыш.
— Немедленно к врачу! Немедленно! — закричала она, бросаясь к телефону, чтобы вызвать сеньора Аморину, их домашнего врача.
— Никакого врача! — заявила Лилиана. — Я прекрасно себя чувствую. Приму душ, лягу спать, а завтра начну новую жизнь. Эта ушла в прошлое.
Про себя Роза была восхищена мужеством своей дочери.
«Вся в меня», — гордо подумала она, но беспокойство ее не уменьшилось.
— Ты не понимаешь, деточка, — сказала она, — как это опасно. У тебя вся жизнь впереди, у тебя еще будет достойный муж, ты захочешь иметь детей. Давай проведем обследование, а если не хочешь, ограничимся консультацией, — уговаривала дочь Роза.
Но Лилиана уперлась и ни в какую.
— Будешь настаивать, уйду из дома, — пригрозила она.
И Роза на время оставила ее в покое. «У девочки стресс, — думала она, — одно несчастье за другим, не будем накликать следующего…»
Но она сочла своим долгом позвонить на виллу Медзенга и сообщить Бруну о случившемся несчастье.
Новость легла тяжелым камнем на совесть Бруну — он чувствовал себя виноватым в гибели этого существа, капли его собственной крови. Винил он и Маркуса.
«Плохо начинать жизнь с убийства, сын, — твердил он про себя Маркусу, который опять где-то шлялся, — очень плохо!»
В их жилах текла кровь тех, кто ненавидел друг друга, кто совершил обманы и подлоги, и, как видно, Бог не благословлял эту кровь…
Глава 12
— Поверь, Мариета, я никогда не обворовывал твоего отца, — Жеремиас был уже сильно под хмельком, если не сказать, что он был просто-напросто пьян, когда говорил это. Он попросил племянницу посидеть с ним после ужина и, выпив несколько бутылок, пустился в откровенность.
— Я никогда так и не думала, дядя, — отозвалась Мариета.
— Я… я хочу рассказать тебе все, как было, — продолжал старик.
При этих его словах в комнату вошла Жудити. Жеремиас налил себе еще стакан вину и теперь пил большими глотками. Жудити забрала пустые бутылки и вышла.
— Так о чем это я? — спросил старик, допив и поставив на стол стакан.
— Вы хотели рассказать мне все, как было, — ответила Мариета.
— Что все? — осведомился старик.
— Не знаю, — устало ответила девушка. — Честно говоря, я хочу спать.
— И что же? Ты уйдешь и оставишь меня рассказывать все самому себе? — ворчливо и недовольно спросил Жеремиас.
— А зачем мне сидеть и смотреть, как вы напиваетесь? — все так же устало сказала Мариета.
— А ты знаешь, Маркус-то, он ничего. Я тебе уже говорил, что глаза у него точь-в-точь, как у Джованы?
Мариета, услышав от дядюшки про Маркуса, похолодела: чего хочет от нее старик? Искренне он говорит или хочет подловить ее? Ох, кажется, попала она в историю!
В постели Мариета все ворочалась с боку на бок и не могла заснуть, ища и не находя выхода. Вдруг рама окна стукнула, и в комнату кто-то тихонько впрыгнул. Мариета оцепенела от ужаса.
— Это я, не бойся, — раздался шепот, и она узнала Маркуса. Ничего себе, не бойся! Да она теперь как на горячих углях!
Но как только он обнял ее, она позабыла обо всех своих страхах. Все показалось ей незначащими пустяками по сравнению с их счастьем, по сравнению с их любовью. Маркус ушел от нее на рассвете, и она заснула, как младенец. Счастливый младенец.
Пришел Маркус и на вторую ночь, и на третью. И в одну из таких сумасшедших ночей, когда, уже утомленные, они лежали, крепко прижавшись друг к другу, Мариета спросила:
— А ты слышал что-нибудь о дяде Бруну Бердинацци?
— Слышал, — сонно отозвался Маркус. — Отец говорил о нем, и немало. Он считает его самым достойным и порядочным из семейства Бердинацци.
— А как ты думаешь, может, у него остался кто-то в Италии?
— Бабушка говорила, что прабабка получила письмо с известием, что у Бруну в Италии родился ребенок. Но всерьез к этому никто не отнесся. Отец, может, знает еще что-то. Только почему тебя вдруг заинтересовали старые семейные истории? У нас будет своя история, и пусть у нее будет счастливый конец!
Только с Мариетой Бердинацци Маркус чувствовал себя счастливым и не собирался копаться в семейном архиве, полном ненависти Бердинацци к Медзенга, и наоборот. Он отважился на это безумство — на ночь любви в доме старого Бердинацци, — после того как Лилиана ему крикнула: «Ты не умеешь любить! Ты никого и никогда не полюбишь!» А он-то приехал к ней, чтобы ее утешить, чтобы побыть с ней, дать понять, что и ему тяжела потеря ребенка. Как ни странно, но так оно и было. Это неродившийся малыш уже занял какое-то место в нем, в его жизни, и теперь он чувствовал какую-то пустоту и забывал о ней, только обнимая Мариету. Лилиана выгнала его. Он на нее не обиделся, но обиделся на ее матушку, которая так откровенно торжествовала. Наверняка мегера Роза заставили Лилиану сделать аборт. И мысль об этом была почему-то нестерпима Маркусу.
Он видел, что и для отца потеря внука стала настоящим горем. Чувствовал, что отец винит его в гибели ребенка, и хотел поговорить с ним.
Но решился не сразу. А когда наконец собрался с силами и заговорил о ребенке, о Лилиане, Бруну неожиданно сказал ему:
— Успокойся, сынок. Я все понимаю. И тоже мучался, как ты, но Лилиана никогда не была беременна.
— Как так? — потрясенный Маркус взглянул на усмехающегося Бруну.
— Да-да, — подтвердил отец. — Мне об этом сказала Луана. Она видела, что я не сплю ночами, и пожалела меня. Ей же сказала Лилиана, пока они были в Арагвайе. Они же подружились…
Маркус вдруг расхохотался как сумасшедший, и, глядя на сына, расхохотался и Бруну.
— Только прошу тебя, не связывайся больше не с кем, сынок, — закончил Бруну и пристально посмотрел на Маркуса.
Все это сообщил Бруну и сенатору, приехавшему выяснить, как обращались с его несчастной дочерью в доме Медзенга, и тем самым обвиняя их в произошедшей трагедии.
