— Отличный товар, — сказал Франко, заглядывая мне через плечо. — Больше вы его нигде не увидите. Все из племени данакилов.
Он поднес к моему носу чашу, наполненную чем-то, что напоминало грязные фисташковые орехи в скорлупе.
— Как вы думаете, что это?
— Понятия не имею.
Франко откинулся назад и рассмеялся.
— Яички.
Вернувшись в отель «Гион», я поблагодарил уборщика, который направил меня в лавку Абдул Маджида, и показал ему чашу с яичками, чем сразил его наповал. Позже выяснилось, что это подделка, и я здорово расстроился. Уборщик показал мне трех бизнесменов из Шанхая, которые сидели в фойе отеля. Они курили дешевые сигары и смеялись. Утерев лицо тряпкой, уборщик сказал, что они хотели побеседовать со мной.
Это цементные бароны, и они хотели бы пробиться на европейский строительный рынок.
Шанхайский цемент, шепотом сообщил мне уборщик, считается лучшим в мире. Мудрый человек, купивший талисманы данакилов и другие редкости, сказал уборщик, не может не видеть открывающиеся перед ним возможности.
Я объяснил, что у меня нет времени на цементных баронов. Мне предстоит еще много работы. Поиск копей царя Соломона далек от завершения.
За чашкой густого, как смола, кофе я обдумывал совет ювелира. Он был прав: лучший способ добраться до тайны Офира и копей царя Соломона — это начать не с христианских времен, а с древних египтян.
Ключом к разгадке действительно была царица Хатшепсут. Как рассказывал Абдул Маджид, примерно в 1500 году до нашей эры, за пятьсот с лишним лет до Соломона, царица снарядила пять больших судов и отправила их в Пунт. Надпись на барельефах в Дейр эль-Бахри свидетельствует, что вернувшиеся суда были наполнены:
«… весьма тяжело чудесами страны Пунта, всяким благовонным деревом Божественной Страны, грудами миртовой смолы и свежих миртовых деревьев, черным деревом и чистой слоновой костью, зеленым золотом из Эму, кинамоновым деревом, ладаном, притираниями для глаз, павианами, мартышками, собаками, шкурами южных пантер, туземцами и их детьми. Ничего подобного не привозилось ни одному царю, когда-либо жившему на севере».
На барельефах в Дейр эль-Бахри действительно изображены корабли царицы Хатшепсут, нагруженные экзотическими товарами. Египетские правители не в первый раз отправляли экспедицию в Пунт, но эта была самой масштабной и успешной. Вероятно, именно поэтому Хатшепсут решила увековечить память о путешествии с помощью такого пышного фриза.
Барельефы, на которых сохранились остатки оригинальной краски, позволяют получить представление о Пунте. Мы видим напоминающие улья хижины, похожие на те, что до сих пор строятся в некоторых районах Эфиопии, а рядом с ними фигуры людей с явно негроидными чертами лица — возможно, из племени оромо или тигрей.
Ученые указывают и на другие общие черты современной Эфиопии и Древнего Египта. Тростниковые лодки, которыми пользовались в эпоху фараонов, до сих пор бороздят воды озера Тана, а эфиопский музыкальный инструмент систра скорее всего имеет египетское происхождение.
Ладан и в наше время высоко ценится в Эфиопии — как и в Древнем Египте. Другие специалисты выдвигали гипотезу об этимологической связи двух культур. Знаменитый охотник за Ковчегом Завета Грэм Хэнкок рассказывал о том, что в древности египтяне торговали карликами, которые были нужны для «танцев перед богами».
Египетское слово «динк», или карлик, присутствует в эфиопских языках как семитской, так и хамитской группы.
Во времена великого путешествия, предпринятого по приказу царицы Хатшепсут, народ Израиля еще не освободился от египетского рабства, но они могли слышать о таинственной земле Пунт и о пышной церемонии встречи флота Хатшепсут после его возвращения в Фивы. Эта экспедиция могла остаться в преданиях еврейского народа, указав царю Соломону на источник золота, необходимого для сооружения храма.
Я чувствовал, что дело движется, но понимал, что только поездки по стране дадут мне надежду обнаружить ключи к разгадке, которые — я был в этом уверен — лежат в удаленных от побережья районах Эфиопии. Я ни на минуту не забывал о Фрэнке Хейтере и его легендарных шахтах, но сначала мне хотелось поехать на север.
Пока мы были на приисках, Самсон оставил такси на попечение своего младшего брата Мозеса.
Старенькая «Лада» — ей исполнился двадцать один год, а ее аренда обходилась в 50 быр в день — была гордостью и любимой игрушкой Самсона. Он постоянно полировал ее тряпочкой, а каждое утро чистил сиденья, протирал стекла и проверял двигатель. Самсон говорил, что, если он не уважает машину, значит, он не уважает свою профессию, и изо всех сил старался объяснить это своему брату. Но Мозесу больше нравилось гулять с девушками, чем зарабатывать на жизнь трудом таксиста.
На следующее утро после нашего возвращения из Кебра-Менгиста Самсон пробрался в отель «Гион». От его обычной бравады не осталось и следа, а в речи отсутствовал уже ставший привычным религиозный подтекст. Я спросил, в чем дело.
— Дьявол оседлал меня, — мрачно ответил Самсон и постучал пальцем по ключице. — Вот он сидит. Разве вы не видите?
— Что случилось?
Первая проблема заключалась в том, что Мозес разбил такси. Пока машина в ремонте, они не заработают ни гроша, а за аренду все равно придется платить, не говоря уже о счете из автомастерской. Кроме того, пришлось вызвать полицию, потому что при аварии серьезно пострадал пассажир такси. Кто знает, какие еще счета придется оплачивать? Но это только начало. Прошлой ночью, когда мы только вернулись в Аддис-Абебу, Самсон вышел, чтобы купить еду, и за те несколько минут, пока он отсутствовал, Мозес умудрился спалить однокомнатную хижину, которую он делил с братом. Все их вещи сгорели. Удивительно, как остался жив Мозес.
— Он поставил свечу на мой радиоприемник, — рассказывал Самсон, — а потом заснул.
Свеча упала, и от нее загорелся сначала матрас, потом кровать, потом мои книги. Я вернулся с полными сумками еды, а наш дом горит!
Самсон старался держаться прямо и прятал ожоги на руках, но в его глазах стояли слезы.
— Я никогда его не прощу, — сказал он. — Там были ценные вещи, которые нельзя ничем заменить. Понимаете, в огне сгорела моя Библия.
Мы сели в такси и поехали посмотреть на пепелище.
Хижина Самсона находилась в огороженном поселке на окраине Аддис-Абебы. Когда мы приблизились к сгоревшему дому, я сначала почувствовал запах горелой пластмассы, а затем увидел кучку обугленного скарба. Рядом на табуретке сидел Мозес и печально перебирал остатки вещей. Самсон с ненавистью посмотрел на него и пошел к тому месту, где стоял дом. Это было прямоугольное глиняное строение размером с большой пикап. Самсон снимал домик у вдовы — она жила напротив вместе с семью своими собаками — за 120 быр, или 10 фунтов в месяц. По эфиопским меркам цены на жилье в столице были неимоверно высоки. Вдова сочувствовала беде братьев, но ей нужны были деньги на восстановление дома. А Самсон с братом лишились крыши над головой.
