— Луис оставил записку, в которой говорится, что он не может жить в этой стране, лишенный ее любви, — объяснил Сесил, и его лицо стало угрюмым. — Луис не такой, как другие, — продолжал он убедительно. — Но он хороший человек. Думаю, он пожалеет, что уехал, и вернется. Вчера вечером он словно обезумел… Нам всем очень больно, но ваша боль невыносима, Роуз. Как я уже сказал, Луис воспринимает мир иначе. Он не анализирует происходящее — им руководят чувства, а не рассудок. Я говорил ему, что время облегчит страдания. Но… Пока Айла была жива, он выглядел таким счастливым и веселым… Это был совсем другой Луис. — Сесил посмотрел по сторонам и вытер лоб платком. Странное чувство… Ему казалось, словно он все время пребывает в состоянии невесомости.
— Хочется надеяться, что Луис вернется, — сказала Роуз. — Мне так хотелось бы услышать о его дружбе с Айлой! Меня изводит мысль о том, что в жизни моей дочери были важные моменты, о которых я ничего не знаю. О Сесил, ты действительно думаешь, что он может вернуться?
В этот момент в комнату вошла Одри. Она тоже была в домашнем халате, и ее распущенные локоны укрывали спину. У Сесила перехватило дыхание, потому что такой красивой он никогда ее раньше не видел. Он тотчас же исполнился решимости. В отличие от него Одри чувствовала себя опустошенной, словно кто-то высосал из нее все силы, оставив только открытую рану и постоянную боль.
— Кто уехал? — равнодушно спросила она, инстинктивно обнимая плечи руками, словно желая оградить себя от опасности и успокоиться.
Сесил замер, обезоруженный ее беззащитностью.
— Ты знала, что Айла любила Луиса? — нетерпеливо спросила Роуз у дочери.
— Айла любила Луиса… — в растерянности повторила Одри. — Но она не любила его.
— Любила! Доказательством служит записка, которую оставил Луис. Он покинул нас. Он сказал Сесилу, что не может оставаться в Аргентине, если ее нет рядом. Какая ранимая душа у этого юноши!
— Луис уехал? — Одри задохнулась от ужаса. В панике она повернулась к Сесилу.
— Да, он уехал сегодня утром.
Одри опустилась на стул и заплакала.
Сесилу снова захотелось прижать ее к себе, как в тот день, после похорон, но он знал, что сегодня этот жест может быть встречен враждебно.
— Моя милая малышка, — попробовала успокоить дочь Роуз, приблизившись к ней. — Для нас всех это тоже стало ужасным ударом. Луис — та часть жизни Айлы, о которой никто из нас не знал. Должна признаться, мне казалось, что она должна была доверить свои сердечные тайны тебе…
Но Одри не могла сейчас думать ни о чем, кроме своей личной трагедии.
— Куда он уехал? — всхлипывала она.
— Скорее всего, в Англию, — ответил Сесил. И сам удивился своим словам: — Думаю, он успокоится и вернется. Вчера вечером Луис был совсем разбитым. К тому же он слишком много выпил. Смею полагать, когда протрезвеет, он обретет способность думать. Не отчаивайся, он вернется, я уверен в этом. — На самом деле он уверен был только в одном: что бы сейчас ни произошло, пути назад не будет.
Одри взбежала по ступенькам и заперлась в ванной. У нее открылась рвота. Как он мог уйти вот так, даже не попрощавшись и ничего не объяснив? Если он любит ее, разве может он заставить ее так страдать? Затем она вспомнила слова Сесила и отчаянно ухватилась за эту маленькую надежду — возможно, Луис придет в себя и вернется, когда поймет, что счастье стоит того, чтобы подождать. Если он это поймет, не все потеряно. Но в его отъезде есть часть ее собственной вины. Как она могла отнестись так бесчувственно к его переживаниям? Ведь он тоже нуждался в ней… А она думала только о себе.
— Видишь, все-таки я была права, — сказала с довольным видом Шарло, изучая сквозь очки свои карты. — Эта Айла была настоящим источником неприятностей!
— Но очень милых неприятностей, — добавила Диана, расплываясь в сочувственной улыбке.
— И все мы ошибались насчет Луиса Форрестера, — сказала Синтия. — Я всегда с удовольствием признаю свою неправоту.
— Я тоже, — перебила Филлида, нервно перебирая карты. Она не очень хорошо играла в бридж, и каждый раз, когда они садились за игру, чувствовала себя мухой, пожираемой тремя очень крупными ящерицами. Она нервничала и бездумно смотрела на свою бесполезную стопку карт.
— Но я до сих пор считаю, что Луис — дерзкий, безрассудный и бездушный юноша и всегда будет таким, — заявила Шарло.
— Ах ты вредина! — возмутилась Синтия, уставившись в стол. — Ты говорила, что он сумасшедший!
— Нет, Синтия, дорогая, это ты говорила, что он сумасшедший.
— По крайней мере, у меня хватает совести признать это. Шарло, ты просто дьявол в юбке! Он вовсе не сумасшедший, и не бездушный. Он — романтик, а в наши дни таких очень мало! — фыркнула Синтия.
В ответ Шарло вздернула подбородок.
— Я лучше разбираюсь в мужчинах, потому что уже троих похоронила, — сказала она и засмеялась своей собственной неудачной шутке.
— Надеюсь, четвертый похоронит тебя!
— По правде говоря, — мягким голосом перебила подругу Диана, — мы все были несправедливы к Луису, а теперь он уехал. Мне его безумно жаль. Бедный юноша! Что может быть хуже любви, которой не суждено сбыться?
— Мы все будем ужасно скучать по Айле.
— Ужасно скучать, — повторила Филлида.
— Не беспокойтесь, Одри выйдет за Сесила, и это даст всем нам хороший повод снова улыбаться, — сказала Шарло.
— Или ты выйдешь замуж за полковника и дашь нам хороший повод посмеяться, — добавила Синтия со злобной улыбкой.
Но Шарло не улыбнулась. На ее напудренном лице вдруг проявились морщины. С полковником что-то происходило. Ласковый взгляд, отрешенное выражение лица, мягкие нотки в голосе и грустная мелодия, которую он без конца напевает себе под нос… Шарло смела надеяться, что именно она вдохновила его на такие перемены, но не собиралась делиться своими мыслями с остальными «крокодилицами». Они бы засмеяли ее, стоило ей только озвучить столь непривычное для нее сентиментальное предположение.
— Вы можете начать смеяться даже раньше, чем вы думаете, — бросила она вызов.
Синтия уставилась на Шарло, разинув рот.
— Не верю, — сказала она медленно. — Ты действительно собираешься хоронить четвертого?
— Нет, нет, думаю, с живым полковником мне будет веселее, — съязвила она и добавила с неожиданной горечью: — Мне уже не кажется, что смерть может вызывать улыбку.
Члены британской общины были так заняты смертью Айлы, что взаимоотношения полковника и Шарлотты Осборн их не интересовали. Херлингем стал городком мрачных теней, потому что все пребывали в недоумении, вспоминая солнечного ребенка, чьи щеки с ямочками и прыгающая походка привлекали всеобщее внимание. Как могло случиться, чтобы существо, полное жизненной энергии, вдруг внезапно могло стать мертвым? Каждый думал о хрупкости своей собственной жизни, и яснее, чем когда-либо, осознавал, что является гостем на этой земле. Пробьет его час, и что тогда?
Воображаемая любовь между Айлой и Луисом (современными Ромео и Джульеттой) стала легендой, которой община наслаждалась, негодуя, что все закончилось так печально. Мужчины восхищались преданностью Луиса, а женщины завидовали бесстрашию Айлы. Вдруг оказалось, что все знают очень много об их любви: знают, как она началась, где они встречались, о чем мечтали, и, конечно же, догадывались о том, что в ту самую ночь, когда Айла заболела, влюбленные решили сбежать. Новые истории появлялись ежечасно, причем каждая последующая была невероятнее предыдущей. После смерти Айла принадлежала всем.
— Нелли плачет уже месяц, — жаловалась Хильда. — Луис уехал и увез с собой ее сердце. Я еще никогда не видела, чтобы столько слез было пролито из-за мужчины.
Роуз днями сидела у камина в гостиной, сжимаясь от холода, несмотря на тепло, даримое огнем. Она находила некоторое успокоение в частых визитах сестер, которые не давали ей погрязнуть в бездонной яме жалости к самой себе.
