— Девушка, почта до восьми работает.
— Попробуйте еще раз, пожалуйста.
— Не отвечает… Может, они в театр ушли?
Сашка вышла в темноту, под дождь. Улица Сакко и Ванцетти нависала над ней двумя рядами домов; пустые балконы, облупившаяся штукатурка, влажно блестящие булыжники. Голые липы. Мама с Валентином, конечно, и в театр могли пойти… И в гости… И нет ничего страшного в том, что, когда Сашка в кои-то веки захотела позвонить маме, той не оказалось дома…
Она шла по краю тротуара, опустив зонтик. Капли дождя били по капюшону. Опавшие листья раскисли, подгнили, потеряв всякую красоту и поэтичность. Между камнями мостовой струилась вода.
Проехала по направлению к центру машина, залитые грязью «Жигули». Желтые руки фар выхватили на секунду стволы и стены, отразились заревом в каждом булыжнике, утонули в темноте и пропали. Снова стало темно, и только редкие светящиеся окна и далекие фонари освещали Сашкин путь.
Налетел ветер. Ближайшая липа затряслась, отряхивая воду и последние листья, Сашка съежилась и ниже натянула капюшон. Почему-то вспомнилась та теплая звездная ночь, когда Лиза вылетела из окна; почему вспомнилась? Может быть, похожее ощущение… Порыв ветра, будто что-то темное пронеслось по небу. Сашка подумала, что Лизино «самоубийство» в своей беспомощности было похоже на Сашкину с Костей «любовь»…
— Добрый вечер, Саша.
Она оглянулась. Секунду назад на улице, кроме нее, никого не было.
— Почему вы не раскрываете зонтик? Это что сейчас, так модно у молодежи — промокать до нитки?
Сашка не сразу узнала этого человека. Рядом с ней, раскрыв широкий черный зонт, стоял Николай Валерьевич, очень высокий горбун в темном пальто, с длинными седыми волосами, выбивавшимися из-под шляпы.
— Здравствуйте, — сказала она скорее испуганно, чем любезно.
— У вас зуб на зуб не попадает. Хотите кофе?
* * *
В этом ресторане она никогда не бывала, хоть и проходила мимо несколько раз и даже задерживала взгляд на вывеске. Ресторан был не студенческий; гардеробщик в черном пиджаке помог Сашке снять мокрую куртку. В комнате, отгороженной от общего зала плотными шторами, горел камин, и Сашка сразу же протянула к нему красные от холода руки.
— Есть вы что-нибудь будете?
— Я только кофе…
— Может быть, хотя бы бутерброд?
— Ну…
— Икра, семга, ветчина?
— Ветчина, — сказала Сашка, прикинув, что так будет дешевле.
Николай Валерьевич повел плечами. Это был его привычный жест; Сашка не могла отделаться от мысли, что горб доставляет ему неудобство, будто там, под пиджаком за его спиной что-то свернуто, сложено и примято.
— Саша, кто ваши родители?
Она не ожидала такого вопроса. Впрочем, она не знала, чего и ждать.
— Мама дизайнер… Отца нет.
— Умер?
— Нет. Они развелись, ну… Мы не общаемся много лет.
— Кто вас направил в институт? Фарит?
Сашка сглотнула:
— Да.
Вошел официант, поставил перед Сашкой чашечку кофе, а перед ее собеседником — большую рюмку коньяка. В нескольких десятках сантиметров от Сашкиного носа оказалось блюдо с крохотными бутербродами, где икра и ветчина, колбаса, сыр и семга вели затейливый хоровод в венках из зелени, под желтыми парусами лимонных ломтиков.
Сашка поняла, что очень хочет есть. Причем давно. Сегодня она пропустила обед, а завтракать даже не пыталась. Всюду ей мерещилась эта проклятая килька в томате…
— Голодное студенчество, — как бы про себя заметил Николай Валерьевич. — Взять вам горячего? Котлету? Отбивную? Первое?
— Отбивную… Спасибо.
— На здоровье… Саша, вы представляете, в какой институт поступили и к чему вас готовят?
Сашка проглотила слюну.
— Нет.
Ее собеседник кивнул.
— Меня никто даже не спрашивал! — сказала Сашка с горечью. — Никто не интересовался, хочу я здесь учиться или нет… Меня заставили. Нас не учат, нас дрессируют или зомбируют, просто издеваются, и…
Она осеклась. Николай Валерьевич улыбался — как будто она рассказывала что-то веселое, смешное и чрезвычайно приятное.
— Дело житейское, Саша. Не хотите учиться? А чего вы хотите? Загляните себе в душу и поймете: хочется вам в основном гулять и развлекаться. Любая учеба — принуждение. Любая культура — принуждение, увы. Вы внутренне незрелы, поэтому вас надо заставлять, и заставлять жестоко. Вот вы все ненавидите Фарита… а, в общем-то, зря.
У Сашки пропал аппетит. Она сидела, низко опустив голову.
— Ну-ну, — тихо сказал горбун. — Не обижайтесь. Вы-то одна из лучших, Саша. И ждет вас большое интересное будущее. По-настоящему большое. Кушайте, а?
Сашка через силу прожевала бутерброд. Отбивную съела наполовину, гарнир оставила. Выпила остывший кофе и еще один, горячий, а потом еще большую чашку чая с лимоном. Николай Валерьевич прихлебывал коньяк и смотрел на нее через стол. Зрачки у него были неестественно узкие, как маковые зерна — и в полутьме, и на свету.
— Я буду преподавать у вас на втором курсе, — сказал горбун. — И потом на третьем. Я очень рассчитываю на вас. Мне будет интересно с вами работать… Олег Борисович много задает?
Сашка сардонически ухмыльнулась.
— Вы понимаете, это необходимо, — серьезно заметил Николай Валерьевич. — Тяжело, но надо постараться, Саша. Не обращайте внимания на быт, неустроенность, на текущие мелкие проблемы. Работайте. А мы с вами еще встретимся… Потом.
* * *
Выйдя из ресторана, Сашка некоторое время побродила по улицам. Дождь кончился, ветер стих, сквозь прорехи туч проглянули звезды, это сияющее великолепие стоило того, чтобы погодить минутку и не торопиться под душную крышу. Вернулась в общагу поздно. К ее огромной радости, и Оксана, и Лиза были уже в постелях.
Сашка включила настольную лампу, села на стул, скрестив ноги по-турецки, и, накинув на плечи одеяло, раскрыла книгу упражнений.
* * *
В понедельник после занятий первый курс в полном составе собрали в актовом зале. Портнов расхаживал по низкой сцене; в углу, набычившись, восседала комендант общаги.
— Что это? — спросил Портнов, показывая залу книгу в серой бумажной обложке.
Никто не знал. В зале возились, скрипели фанерными креслами, жевали жвачку и тихо переговаривались.
— Это сборник дополнительных упражнений для первого курса. В нашем случае — штрафной сборник.
Возня в зале стихла.
— В последнее время очень много жалоб поступает на студентов именно первого курса, которые ведут себя в общежитии недопустимо, напиваются по-скотски, устраивают дебоши… Вы зачем сюда приехали, водку хлестать?! Окна бить, двери выламывать, краны срывать? Совокупляться по пьяни с кем попало?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
