Читаем без скачивания Я, Мона Лиза - Джинн Калогридис

Я взяла медальон и прочла надпись: «Всеобщая скорбь». Там был изображен Джулиано, поднявший руки в безуспешной попытке защититься от кинжалов в руках убийц. Восхищаясь красотой изделия, я внутренне содрогнулась, вспомнив рассказ Дзалуммы о трупе мессера Якопо. «Восемьдесят человек за пять дней», — сказал как-то отец. Неужели этот мягкий человек был способен на такую жестокость?

— Прошу вас, — сказал он, — примите это в дар.

— У меня уже есть такой медальон, — ответила я и сразу смутилась из-за своей необдуманной реакции на такое неслыханно щедрое предложение. — Мама подарила.

Он долго всматривался в меня острым взглядом, который постепенно смягчился.

— Разумеется, — сказал Медичи. — Я совсем забыл, что раздал несколько таких медальонов своим друзьям.

Он протянул мне другой медальон с изображением его дедушки, Козимо, и семейного герба. Сразу было видно, что это создал другой художник — ему не хватало тонкости Леонардо. Но меня все равно поразила щедрость Великолепного.

Он, казалось, совсем устал, но все же решил показать мне еще одну коллекцию — собрание резных камней, халцедонов, от белейших до темно-серых, а также сердоликов, ярко-красных и оранжевых. Большинство из них представляли собой инталии с красивыми углубленными изображениями, некоторые геммы были инкрустированы золотом знаменитым Гиберти.

На всеобщее обозрение была выставлена и коллекция резных кубков, украшенных драгоценными камнями, серебром и золотом. Но к этому времени силы хозяина дома иссякли, и он не стал выделять особо какие-то предметы. Вместо этого он подвел меня к тумбе, на которой стояла лишь одна неглубокая чаша, чуть больше той, что ставили передо мной за ужином.

— Это тоже халцедон, красновато-коричневый, — объяснил Лоренцо хриплым шепотом. На темном фоне были изображены несколько фигур в виде молочно-белых камей. — Это мое единственное редчайшее сокровище. Тот, что держит рог изобилия, — Осирис, а это сидит его жена, Исида. Их сын Гор пашет землю. — Великолепный замолчал, но почти сразу продолжил с гордостью: — Этой чашей пользовались для своих ритуалов правители Египта. Из нее пила сама Клеопатра. После того как Октавиан одержал над царицей победу, чаша исчезла на какое-то время, а потом снова всплыла в Константинополе. Оттуда она попала на двор неаполитанского короля Альфонса и, в конце концов, оказалась в Риме, где я ее и приобрел. — Он угадал, что мне не терпится прикоснуться к ней, и улыбнулся. — Смелее. Потрогайте.

Я так и сделала, поражаясь изяществу древнего изделия. Еще до рассказа Лоренцо я решила, что это флорентийское творение. Края у чаши были холодные и идеально гладкие. Я повернулась с улыбкой к сэру Лоренцо и увидела, что он смотрит с огромным удовольствием и радостью не на чашу, а на меня.

Мой восторг был прерван чьими-то шагами. Я оглянулась и увидела Джованни Пико. Он держал в руке бокал, наполненный темной жидкостью. При виде меня он поразился, я же сжалась, застигнутая врасплох. Он вежливо улыбнулся, а я не сумела выдавить из себя улыбку.

— Ба, да это же дочь Антонио Герардини, — произнес он. Наверное, не смог вспомнить моего имени. — Как вы, моя дорогая?

Лоренцо устало повернулся к нему.

— А вы, Джованни, оказывается знакомы с нашей мадонной Лизой.

— Я близкий друг Антонио.

Пико кивнул мне, что было невежливо, но я промолчала. Мы не виделись с графом со дня похорон моей матери. Он часто навещал отца, но я всякий раз отказывалась принимать его и не выходила из своей комнаты. Сейчас он и виду не подавал, хотя, конечно, знал, как я его ненавижу.

Пико отличала сдержанность, но он все-таки не сумел скрыть, что ему любопытно, как я здесь оказалась. Он хоть и считался своим в доме Медичи, его, видимо, не пригласили на этот праздник, и он даже не знал, по какому случаю собрались гости.

— Я давно тебя ищу, Лоренцо, — дружелюбно принялся выговаривать он хозяину дома. — Ты еще не принял сегодня лекарства. — Он с пониманием улыбнулся, глядя на меня. — Наш хозяин слишком занят делами других, а о себе побеспокоиться ему некогда.

Лоренцо слегка скривился.

— Мессер Джованни уже много лет вхож в наш дом как самый дорогой гость. Мы расходимся во взглядах по некоторым вопросам… Но при этом остаемся друзьями.

— Мне еще удастся его переубедить, — шутливо ответил Пико. И все же между ними ощущалась напряженность, словно этот союз держался только из соображений удобства и желания быть в курсе того, чем занимается другой. — Простите, что прервал ваш разговор. Прошу вас, продолжайте. Я подожду, пока вы закончите. Но в то же время, дорогой Лоренцо, не забывай о своем здоровье.

Лоренцо заметил мое удивление, когда я услышала о лекарстве; он ведь оставлял нас с Леонардо одних, сославшись на то, что должен выпить снадобье.

— Меня отвлекло… другое дело, — пробормотал он так, чтобы слышала я одна.

— Вы были очень любезны, мессер Лоренцо, — произнесла я, думая только о том, как бы удрать. Присутствие Пико заставляло меня нервничать; во мне еще были свежи воспоминания о смерти мамы. — Но, я думаю, вам нужно теперь отдохнуть. С вашего разрешения я бы хотела удалиться.

Возможно, он понял по моему голосу, что я расстроена, а может быть, его покинули силы — во всяком случае, он не возражал.

— Оставь лекарство, — велел он Пико. — Пойди и убедись, что мессер Антонио готов ехать, и скажи, что его дочь сейчас выйдет. Ты найдешь его в часовне. Затем разыщи Пьеро и пришли ко мне.

Я почувствовала огромное облегчение, стоило Пико уйти. Как только за ним закрылась дверь, Великолепный сказал:

— Присутствие мессера Джованни расстраивает вас.

Я уставилась на блестящий мраморный пол.

— Он был там, когда умерла моя мама.

— Да, я помню, он говорил об этом. — Лоренцо собрался с мыслями. — Нет ничего горестнее, чем потеря тех, кого мы больше всего любим. Ранняя смерть, которой не должно быть, — огромное горе для близких. И сердце тогда легко обращается к ненависти. — Он опустил взгляд. — Когда умер мой брат, я мстил направо и налево без разбора. Теперь это меня преследует. — Он помолчал, уставившись в одну точку, где еще совсем недавно стоял Пико. — Мессер Джованни легко впадает в крайности. Более образованного человека я не знаю, и все же его сердце теперь принадлежит монаху Джироламо. Мир лишился одного из величайших философов. Вы слышали о его теории синкретизма?

Я покачала головой.

— В ней утверждается, что все философии и религии содержат зерно истины — и в то же время все они содержат ошибки. Наш Джованни уверяет, что все это следует изучить, чтобы определить общую истину и отбросить заблуждения. — Он устало улыбнулся. — За одно это Папа хочет сжечь его на костре. Он приехал сюда два года назад, под мою защиту. А теперь поддерживает человека, жаждущего только одного — свергнуть меня.

Его лицо внезапно омрачилось, и он тяжело вздохнул.

— Дитя мое, я должен поступить невежливо и просить позволения присесть в вашем присутствии. Этот вечер отнял у меня больше сил, чем я ожидал.

Я помогла ему дойти до кресла. На этот раз он тяжело опирался на мою руку, уже больше не в состоянии создавать видимость, будто почти здоров. Лоренцо опустился на кресло с тихим стоном, прямо под картиной с изображением умирающего святого Себастьяна, и откинулся на спинку, прикрыв веки; горящая лампа отбрасывала на него тень, отчего он выглядел в два раза старше.

— Принести вам лекарство? — испуганно спросила я.

Он едва заметно улыбнулся, открыл глаза и ласково посмотрел на меня.

— Нет. Но вы не подержите руку старика, дорогая, чтобы утешить меня, пока не придет Пьеро?

— Конечно. — Я наклонилась и взяла его руку, холодную и очень худую, одна кожа да кости.

Мы помолчали немного, а потом Великолепный тихо спросил:

— Если я снова позову вас, Лиза, вы придете?

— Конечно, — ответила я, хотя даже не смела, вообразить, что могло повлечь подобную просьбу.

— Наш Леонардо вами совершенно очарован, — продолжал Лоренцо. — Должен признаться, я видел, как он рисовал вас во дворе. Как только он сумеет оставить свою службу в Милане, хотя бы ненадолго, я закажу ему ваш портрет. Не станете возражать?

Я онемела от изумления. Первая мысль была об отце: такая честь придаст ему еще больше престижа и поспособствует его делам, хотя я сомневалась, что она перевесит его фанатическую преданность учениям Савонаролы. Отношения отца с семейством Медичи укрепятся, что наверняка вызовет неодобрение его новых друзей.

Но сейчас было не время высказывать подобные сомнения вслух. Как только я вновь обрела дар речи, я сказала:

— Не только не стану возражать, маэстро, я в восторге от подобного предложения.

— Хорошо. — Он коротко кивнул. — Значит, решено.

Больше мы ни о чем не говорили, а вскоре открылась дверь, и вошел младший сын Лоренцо.

— Джулиано, — раздраженно произнес Великолепный. — Я ведь посылал за твоим братом. Где Пьеро?