Волчок, вцепившись в руку мужчины, стащил его с пролетки. Лошади шарахнулись в сторону. Заржали. Хорошо, привязаны к дереву, иначе бы понесли.
Мозг отмечал все в режиме «замедленной съемки». Револьвер вылетает из руки человека. Его тело под телом моего пса. Блеск лезвия в занесенной над серой шкурой руке. Я хватаю револьвер и нажимаю на курок. Выстрел. Рука безвольно падает. Нож летит в сторону. Я смотрю на превратившуюся в кровавое месиво руку человека.
Следующий «кадр»: я с револьвером в руках. Рычание Волчка. Следующий: из-за деревьев появляется следователь Курилов и несколько полицейских.
— Федя, Феденька, оттащи Волчка, пока он ему руку по локоть не отжевал. И револьвер отдай, сынок… разожми пальчики… разожми… — он говорил со мной, как с ребенком. Заглядывал мне в глаза и держал за руку, осторожно разжимая мои пальцы.
Подумал, что тем же тоном я недавно разговаривал с Макаркой. Макарка, будто услышав мои мысли, осторожно, бочком, выдвинулся из-за спины Курилова.
— Дяденька, я все сделал правильно? — спросил он, явно ожидая похвалы от следователя.
— Правильно, Макарка, молодец! — похвалил его Курилов и, пошарив другой рукой в кармане, сунул ему гривенник.
Макарка расцвел, так понимаю, не столько от монеты, сколько от добрых слов А на монетку даже не глянул:
— А я думал, хлеба дадите… — разочарованно протянул бродяжка.
— Хлебом тебя вон, Федор Владимирович, накормит, — кивнул в мою сторону Курилов, почему-то называя по имени-отчеству. — Федя, револьвер! — еще раз попросил курилов и протянул руку.
Отдал револьвер, скомандовал Волчку «Фу!».
Человека, который поджидал меня в пролетке, скрутили и поставили на ноги. Я посмотрел на него внимательно. Нет, я его раньше никогда не видел. Тоже с бородкой, как у Боголюбского, правда, борода клочками, и сам одет неряшливо. Не бедно, но как-то неопрятно. Точно не встречал, у мужика физиономия записного прохиндея, такая запоминается сразу.
— Деду своему так и передай, что Курилов ого-го какой следователь, а не абы что, — проворчал Курилов.
Я не удержался, пошутил:
— Так вон он, сами ему и скажите, — и кивнул за его спину.
Усмехнулся, увидев, как самодовольная улыбка сползла с лица Владимира Николаевича. Следователь побледнел и осторожно оглянулся. И тут же ко мне:
— Шутник выискался!
Потом сказал полицейским:
— В участок этого, с позволения сказать, господина. И руку ему перетяните чем-нибудь, чтоб по дороге кровью не изошел.
Я кивнул Макарке:
— Пошли отсюда.
— А куда? — он счастливо улыбнулся и заглянул мне в глаза.
— Ты же хлеба хотел, — напомнил ему.
— Хотел. И сейчас хочу, — он шел за мной, но все еще опасливо косился на Волчка, который бежал рядом.
На заимке мы были очень скоро.
— Федя! — позвала меня Мария Федоровна. — Познакомь со своим новым другом, — ласково улыбаясь, попросила она.
Я скрипнул зубами. Уже бесил этот снисходительно-сюсюкающий тон. Понимаю, что здесь я пацан, и по сути не имею голоса, но на самом деле-то мне с трудом удается прикусить язык. Тут впору самому сказать что-то типа: «Машенька, доченька, накорми бездомного и определи, где ему ночевать». Но — делать нечего — подвел бродяжку к хозяйке заимки. Мария Федоровна посмотрела на него и крикнула:
— Феня! Аграфена, пойди сюда!
— Марья Федоровна, ну что опять? — проворчала Феня, появляясь на крыльце.
— Юношу устрой в домике для гостей. Только сначала в баню своди и подыщи ему что из одежды, — распорядилась она. — Ну что, Макар, будешь здесь жить? Только учти, работать придется и воровства я не потерплю.
— А хлеба дадите еще? С салом? — это бродяжка спросил с такой надеждой в голосе, что Мария Федоровна, отвернувшись, смахнула слезу.
— Феня, накорми сначала молодого человека, баня потом, — и она, подобрав юбки, взбежала по ступеням.
Феня покачала головой, неодобрительно поджала губы и направилась к летней кухне. На полпути оглянулась, прикрикнув:
— Ну чего столбом встали? Пойдемте, накормлю вас. Навязались на мою голову… Не было печали, купила баба порося, — последнее замечание касалось, видимо, Макарки. Хотя, может и ко мне тоже относилось, учитывая мой непонятный «статус» в семье Зверевых.
В летней кухне она поставила на стол хлеб, бухнула на разделочную доску сковороду жареной картошки с салом, налила нам по кружке молока и сказала:
— Ешьте. Потом баню растопите, воды натаскайте, с печкой, поди, тоже справитесь.
И ушла. Что-то она сегодня не в настроении. Куда подевалась та улыбчивая тетушка, что прислуживала Зверевым в Барнауле?
Есть особо не хотелось. Выпил кружку молока, взял кусок хлеба и вышел. Волчок сидел рядом с летней кухней, поджидая меня.
— Хороший пес, хороший, — похвалил его, скармливая хлеб.
Баня находилась между домом и теплицами. Вдвоем с Макаром быстро натаскали воды, растопили и, как раз к приезду Дмитрия Ивановича, поспел первый жар.
Разговор со мной он начал в бане, когда сидели, разомлев от пара, уже отхлестав друг друга вениками.
— Курилов сегодня отличился. Поймал известного карточного шулера. Вот только какие дела он к тебе имел, и зачем поджидал тебя с револьвером, выяснить не получилось.
— Кровью истек? — предположил я.
— Нет, пока до больницы довезли, он сознание потерял и в себя так и не пришел. Возле него чины полицейские дежурят, на случай, если вдруг очнется, — ответил Зверев. — Так что ему от тебя надо было? Я очень хочу это знать. Да и господин следователь тоже.
— Я не успел у него спросить, — неопределенно пожал плечами.
— Что ж, получается, хотел убить тебя просто так? Из любви к искусству?
Я посмотрел Звереву в глаза и резче, чем хотелось бы, ответил:
— А у нас сегодня все просто так. Курилов за Макаркой просто так следил. Просто так увидел, как его в бричку подсадили. А засаду, наверное, решил устроить из любви к искусству? — я усмехнулся.
— Неуместный сарказм, молодой человек, — Зверев строго посмотрел на меня. — Конечно же нет. Просто в городе объявилась особа, очень похожая на сестру Боголюбского — Александру. Из охранного отделения ему сообщили. Он перестраховался. Взял агентов из охранки. Ну у нас-то они всем в лицо известны, сам знаешь, Барнаул — большая деревня…
— Барнаул — столица мира, — хмыкнул я, вспомнив слоган из будущего — моего будущего.
— Ну на счет столицы не знаю, тем более — столицы мира… — Зверев плеснул воды на каменку, клубы пара с шипением сорвались с булыжников и заполнили помещение. — Однако приезжие тех, кто работает в охранке, в лицо не знают, на то и расчет был. Взяли на заметку всех, с кем госпожа Боголюбская встречалась. Тогда-то и обратили внимание на Макарку, его один из «знакомцев» Боголюбской остановил на дороге. А дальше просто проследили: где его подобрали, где высадили, куда дальше пошел. Ну и да, ждали в засаде. Так что бродяжке надо было от тебя?
— Он сам не знает, сказали одежду обыскать, что найдет — то принести, — я пожал плечами.
— А ты сам как думаешь? — Зверев смотрел на меня с прищуром.
— А как я могу думать? Если Рукавишников действительно изменил завещание, то получается, что я сильно мешаю, как минимум, двум своим родственникам.
— Тут ты возможно, прав. Но мне что-то больше не дает покоя Потеряевский рудник. Почему-то кажется, что все эти нападения как-то связаны с ним, — задумчиво произнес Зверев.
— Поживем — увидим, — я вышел в предбанник, потом обежал дом и с разбега — в овраг. О том, что в овраг отвели ручей, сделав запруду и превратили его в озеро, я читал в книге того же Максимки, который сейчас есть кашу, сидя у Фени на коленках и не подозревает о том, какая судьба его ждет.
Вода в рукотворном озерце была намного теплее, чем в Оби. И, наплававшись, вернулся в баню. Обтерся, оделся, вернулся в дом, как раз к ужину.
Макарки за общим столом не было. Феня сказала, что постелила ему на сеновале, не замерзнет.
