монетку нищему, сидящему у входа. На площади невидимые динамики без перерыва транслируют
Jingle Bells, мерцающие огни отгоняют наступающую ночь, которая постепенно поглощает конец дня, и тебе почти кажется, что это самое прекрасное Рождество в твоей жизни.
— Давай, Джо, сфотографируй!
Дед Мороз сидит в своём красном кресле на углу улицы Гро-Орлог, бородатый и пухлый, с двумя большими коленями, готовыми принять детей. Фотограф в мигающей рождественской шапочке пытается задержать прохожих и объясняет, что проявят снимки ровно за три минуты.
Я знаю, Нина, что ты снова встречалась с моим отцом, и не раз. Ты этого не скрываешь. Даже если ты не хочешь этого признавать, проводить с ним среду днём или субботу, возможно, стало самым важным в твоей жизни. Стиви просто сходит с ума от ревности, у него остаются только те дни, когда ты не видишься с моим отцом, и в эти дни ты игнорируешь его, погружённая в свои мысли, в ожидании 24 декабря, снова и снова повторяя каждую деталь нашего плана. И Карим сказал, что, и Карим сделает это, и Карим думает, что если…
Стиви несчастен. Стиви всегда знал, что однажды потеряет тебя. Что однажды утром ты скажешь ему, глядя в глаза, что он навсегда останется старшим братом, другом на всю жизнь, но что ты больше не влюблена в него. И в то утро Стиви не станет настаивать, не задаст ни одного вопроса, боясь, что ты признаешься ему в самом худшем — что ты никогда его не любила. Он ограничится твоим поцелуем в щеку, как будто это уже чудо, которое дарит ему жизнь.
— Если хочешь, Нина, — соглашается Джо. Хорошо, давай сфотографируемся.
И вот вы оба увековечены на снимке. Ты показала мне эту фотографию, но не решилась повесить её на доску для объявлений в нашей спальне, просто призналась, что была сбита с толку, когда дама в мигающей шапочке сказала вам: - Не шевелитесь, ты и твой папа — вы такие красивые!
Я прекрасно знаю, что ты хотела бы иметь папу, моя Нина… Я тоже, но не такого.
— Не хочешь глинтвейна? — спрашивает Джо.
Ты говоришь «да, - Нина. Ты не задумываешься о том, что папа не предлагает алкоголь своей тринадцатилетней дочери, особенно папа, который только что вышел из тюрьмы и у которого серьезные проблемы с выпивкой.
Джо и ты устраиваетесь на террасе, немного в стороне от толпы. Он заказывает два куглофа. Ты смотришь на мерцающий город, словно впервые открываешь для себя рождественские огни. А ведь мы ходили туда каждый год… Это была традиционная прогулка в первое воскресенье декабря: гирлянды, большая ёлка, Санта-Клаус, вместе с другими детьми из дома № 2 «Маленького домика в прериях, - группами по двенадцать человек с двумя воспитателями, сопровождающими нас, так что мы никогда не расходились, бродили стадом с этим ярлыком, всегда висящим на спине: - дети из детских домов.
Сидя там, где ты сидишь, ты смотришь на проходящие мимо семьи, коляски, слезы мальчишки из-за того, что ему не купили сахарную палочку, жалобы подростка на то, что слишком холодно, но на этот раз никто не смотрит на тебя.
Ты просто обычная девочка со своим папой.
Может, чуть слишком ласковая, но я знаю: если ты и показываешь Джо свои чары, то не для того, чтобы он купил тебе ещё кренделей, а потому, что хочешь, чтобы он согласился выслушать твои вопросы — те вопросы, которые я, его дочь, никогда не осмелилась бы ему задать, и на которые ты принесешь мне ответы.
Спасибо, Нина, даже если я повторяю это снова. Будь осторожна!
Ты снимаешь перчатки и греешь руки об кружку с горячим вином. Ты пьешь его впервые и находишь его довольно… пряным. Ты смотришь, как на поверхности плавают апельсиновые корки и гвоздики, прежде чем начать.
— Джо, ты помнишь того нового свидетеля, о котором я тебе рассказывала на ярмарке, того в чёрной толстовке с капюшоном?
Жоселин обмакивает губы в глинтвейн, а затем в бокал рождественского пива, который он заказал вместе с ним — так он делает, чтобы не обжечься.
— Да… Но, как я уже говорил, я его не помню.
Жоселин не злится. Он отвечает спокойно, без раздражения. По-твоему, с его неаккуратно подстриженной бородой и шапкой докера он походил на старого Санта-Клауса, страдающего болезнью Альцгеймера. Просто прелесть! Повторяю тебе, Нина. Будь осторожна.
Ты настаиваешь.
— Помнишь, я тебе также рассказывала о каком-то вспышке. Возможно, это была вспышка фотоаппарата. Так вот, Фолетт нашла эту фотографию! Она была сделана сразу после аварии. Мама Фолетт, то есть твоя бывшая жена, лежит на объездной дороге перед чёрным «Вольво.
Как ты думаешь, Джо действительно пытался сосредоточиться. Лоб морщинистый, руки ровно лежат на столе, не касаясь двух стаканов, словно он пытается пробить туман, затуманивающий его мысли.
— Я уже говорил тебе, Нина… Когда я подбежал к пешеходному мосту, Мая уже упала. Несколько машин остановились. Я совершенно не помню ни их марки, ни цвета — ты же понимаешь, что я смотрел на тело Майи, а не на кузова рядом. Но копы сделали десятки фотографий.
Продолжай, задавай ей вопросы, которые я тебе продиктовала.
— По словам Фолетт, машина того парня, который занимался вашей семьёй в рамках опекунства, была такой же. Чёрная «Волво»…
Джо по-прежнему не шевелится.
— Если она так говорит… Я никогда не видел его машину. Я даже не знаю, приезжал ли он на проверку в дом «Сорано» на машине, на автобусе или на велосипеде. Мерзкий придурок, любитель поучать других. У него было такое коварное лицо, которое мне не нравилось. Я избегал его, как только мог. Как его звали? Витрам? Или Видам, что-то в этом роде? Ричард — это я помню, его имя ему очень шло! Богач до ушей, а нас просит экономить!
Мне очень понравились слова, которыми папа отзывался о Видаме, мне очень понравилось, когда ты их мне повторила. Это не означало, что я прощала папу. Далеко не так. Зато то, что было дальше, меня удивило.
— Как только я узнавала, что Витрам будет там, я не возвращлся домой. Мне больше нравилось, когда к нам приходила мадам Губер, социальная работница, чтобы помочь нам свести концы с концами. Но это бывало редко, она приходила только тогда, когда у той гиены не было времени.
Ты небрежно поднимаешь эту тему.
— Мадам Губер?
— Да… Милая, молодая, понимающая,
