колеса пробуксовывают на гололеде, и фургон продолжает свой путь прямо. Полный спуск .
Успели ли мы закричать?
Успели ли мы осознать, что происходит?
У нас было всего несколько мгновений, чтобы понять, что мы набираем слишком большую скорость и что тормозить на ковре из замерзшей травы будет невозможно.
Ты выиграл одну-две секунды, объехав сначала одно дерево, потом второе, прежде чем фургон перевернулся на два колеса на откосе спуска.
Дальше всё произошло ещё быстрее.
Фургон, падающий на бок, как раненое животное, но не останавливающийся, продолжающий катиться, словно стальной шар; Нина, падающая на меня, один раз, два раза, три раза, и при каждом ударе наши помятые лица, сестры по крови, в последнем вздохе.
Прежде чем всё остановилось.
Успели ли мы закричать, прежде чем этот жестяной гроб врезался в последнюю рождественскую елку?
Прежде чем Карим вылетел из машины, а кузов скрутился, словно смятая бумага.
Прежде чем я успела заметить, как водительское сиденье прогибается под тяжестью капота, двигателя и приборной панели. Прежде чем я закрыла глаза, чтобы не видеть, как твое худое тело раздавливается, как твои руки опускаются, как твоя голова поворачивается, чтобы твой последний взгляд был обращён к Нине, а не к железному чудовищу, которое пожирало тебя.
У нас было всего несколько мгновений, Стиви, чтобы понять, что ты умрёшь в тринадцать лет, в рождественский вечер, из-за моего безумия.
А плакать у нас будет вся оставшаяся жизнь.
23
Бене
Огромный синяк деформирует половину моего лица, раздувает левую щеку. Боль при каждом моргании.
Это ерунда. Бывает и хуже, гораздо хуже.
Прекрасное лицо Нины было изрезано шрамами, и на нем навсегда останется большой шрам — от нижнего края правого глаза до уголка улыбки. Если она когда-нибудь снова улыбнётся… Ещё на сантиметр — и она осталась бы одноглазой. И всё же ни она, ни я не высказали ни малейшей жалобы. Ни малейшего вздоха.
Есть вещи похуже, гораздо хуже.
А Стив больше никогда не сможет страдать, больше никогда не сможет увидеть себя уродливым в зеркале, больше никогда не сможет заговорить с девушкой своей беззубой улыбкой.
Стиви ушел, чтобы присоединиться к Майе в её царстве летающих существ.
Передо мной стоят мои три судьи. Боколини, молодая и авторитарная сотрудница АСЕ, и пожилой и молчаливый психолог. Как будто они специально выбрали самую жестокую из всех сотрудниц социальных служб округа и самого сдержанного из всех психологов. За последние три дня я видела полицейских — часами, судью по делам несовершеннолетних — несколько раз, психологов, конечно же, — настоящий парад, но на этот раз будет вынесен вердикт. Присяжные выскажутся.
Если бы они только знали, насколько мне плевать на то, что они решат.
Дело берет на себя Боколини. Он поправляет галстук, подтягивает свой костюм цвета траура и устраивается в кресле. Мы находимся в его кабинете, он лишь немного переставил мебель, чтобы комната напоминала зал суда. Я одна сижу на стуле, спиной к двери, а трое судей — за единственным столом, напротив меня.
— Мадемуазель Кроше, — начинает он, словно забыв, что меня зовут Офелия, — после недавних событий я не могу оставить вас в «Прерии.
Я не слушаю остальные его аргументы — страхи других детей, опасения родителей, я хочу думать только о Стиви. О живом Стиви. У Стиви могла бы быть другая судьба, если бы он родился в другом районе. Стиви мог бы интересоваться школой, если бы его мотивировали. Стиви был находчивым, любознательным, смелым. Стиви мог бы усердно трудиться, если бы кто-то в него поверил. Стиви мог бы учиться, сдавать экзамены, сдавать их успешно, даже не списывая. Стиви мог бы стать инженером или учителем, в Стиви была такая жажда узнавать всё, понимать всё, в нём было то безумие, которое присуще только первым и последним в классе. У Стиви могла бы быть прекрасная жизнь, прекрасная профессия, он мог бы создать прекрасную семью, завести детей, у каждого из которых была бы своя комната, вдали от того района, где он родился.
У Стиви могла бы быть прекрасная жизнь, если бы он не встретил меня.
— Мадемуазель Кроше, вы нас слушаете? Итак, как я уже говорила, мы не сможем оставить вас в «Прерии. - Думаю, вы осознаете всю серьезность своих поступков. Госпожа Шнайдер, присутствующая здесь представительница Службы социальной защиты детей, нашла для вас место в реабилитационном институте. Судья по делам несовершеннолетних дала свое согласие. Нам кажется важным, чтобы вы были изолированы от других детей «Прерии, - в особенности от Нины Корси. И чтобы вашу опеку взяли на себя другие воспитатели, а не те, кто вас воспитывал.
Господин Боколини, стоящий передо мной, снова превращается в Броколи. В овощ. Только на этот раз его пугают не те дети, которые слишком громко кричат, оскорбляют взрослых, угрожают всё разбить или сбежать. Нет, он до смерти боится госпожи Шнайдер из Службы социальной помощи детям — своего единственного спонсора. Он боится скандала, плохой репутации, того, что будут говорить в узком кругу детских домов для «потерянных» детей. Обычно его девиз, как только в «Прерии» что-то идёт не так — воспитательницу толкают, ребёнка избивают, — заключается в том, что ничто не должно выйти за пределы дома. Никаких жалоб, никаких волн. И бац! Мало того, что самая чокнутая из его воспитанниц организует кражу с участием целой банды, втягивает в это свою соседку по комнате, становится причиной смертельного несчастного случая с третьим несовершеннолетним… так она ещё и не находит ничего лучше, чем ограбить… дом Ришара Видама. Главного босса Службы социальной помощи детям. Непосредственный начальник мадам Шнайдер. Тот, кто имеет власть над жизнью и смертью в «Прерии.
Кстати, мадам Шнайдер бросает ему змеиную улыбку:
— Мы ни в чём вас не обвиняем, месье Боколини, ни вас, ни ваших сотрудников. У вас есть обязанность приложить все усилия, но не обязанность добиться успеха. Мы знаем, насколько деликатна ваша задача. Однако я получила чёткие инструкции и…
И снова я перестаю её слушать. Чёткие инструкции? Это Видам их дал? Он не приезжал. Я с ним не встречалась. Тем не менее он наверняка установил связь между девчонкой из приюта, которая проникла к нему домой, и Офелией из дома «Сорано, - с тех пор, как он занимался делом семьи Кроше. Если он не приезжал, если ни один полицейский не упомянул в моем присутствии об этой связи с моим
