Мы говорим о жизни девчонки, а вы говорите о вежливости?
Мадам Шнайдер сносит это без ропота, но Броколи уже не знает, куда деться. Если бы он мог целиком залезть в свою коробку с мятными леденцами, он бы это сделал… Сотрудница «Видама» бросает на тебя вызывающий взгляд, не сдаваясь.
— Речь идет о жизни девчонки, которая стала причиной смерти другого ребёнка. Ваша Фолетт, как вы её называете, не совсем ангел.
Броколи бросается в открытую брешь и пытается воспользоваться этим аргументом, чтобы вернуть инициативу.
— Госпожа Шнайдер права. Офелия — подросток, с которым трудно справиться. У неё уже, если можно так сказать, солидный список правонарушений. Побеги из дома, употребление алкоголя и наркотиков, сомнительные знакомства…
Ты делаешь ещё один шаг к столу, словно качалка, которая раскачивается, но не опрокидывается, а затем удерживаешься за ближайший стул. При этом ты пристально смотришь на Броколи, словно собираешься его расстрелять.
— Вы читали её досье?
Ты поворачиваешься к психологу, единственная забота которого, похоже, состоит в том, чтобы не оказаться под прицелом.
— Эй, Жан-Пьер, я с тобой тоже разговариваю! Вы читали её дело?
Психолог, застывший от ужаса, кивает головой. Ты добиваешь его ударами слов-молотков.
— Мне напомнить вам вкратце? Её отец убил её мать! Ей было семь лет. И она видела это собственными глазами!
Наступает тишина.
Ты продолжаешь держать Броколи на мушке своим яростным взглядом.
— Ей столько же лет, сколько вашей дочери, месье Боколини! Представьте на секунду, всего на секунду, вашу Лауру. Да, вашу Лауру, которая целует вас каждый вечер, которая занимается фигурным катанием и верховой ездой, которая так хорошо учится, представьте на секунду, если бы с ней произошло то же самое! Её мать убита на её глазах собственным отцом! Как можно пережить такое, когда тебе семь лет? Как можно с этим жить? Вы думаете, это исправится одним щелчком пальцев? (Ты на мгновение отводишь взгляд от Броколи и устремляешь его на психолога.) А ты не смог им это сказать?
Жан-Пьер кашляет в бороду. Он прочищает горло — целая церемония, прежде чем произнести первое слово, — но ты не даёшь ему на это времени.
— Фолетт ни в чём не виновата. Ни в ЧЁМ. А нам просто платят за то, чтобы помочь ей!
Броколи онемел от удивления. То, что ты затронула тему его Лауры, сразило его наповал. Мадам Шнайдер понимает, что больше ничего из него не вытянешь, и пытается возразить.
— Именно, именно чтобы помочь ей…
Ты кричишь ещё громче.
— Вы меня послушаете? Я знаю Фолетт с тех пор, как ей было семь лет. Она натворила огромную глупость, мы все это знаем, так что у нас сегодня два варианта. Либо мы закапываем ее еще глубже, либо пытаемся вытащить ее из воды. А чтобы вытащить ее из воды, ей нужны ее ориентиры, ее дом, ее друзья, и все они здесь, в «Прерии.
Страх заставляет Броколи отреагировать.
— Нет, Бенедикт! Оставлять ее здесь слишком опасно. Это я принял решение расстаться с Офелией.
Ты снова смотришь на него, а потом внезапно не выдерживаешь. Твои глаза наполняются слезами. Ничего не было запланировано, по крайней мере, ты мне об этом никогда не признавалась. После гнева ты тонешь в реке. Ты цепляешься за стул. Ты дрожишь, будучи на грани того, чтобы потерять равновесие.
— Послушайте меня, пожалуйста. Прошу прощения, что вышла из себя, но я знаю своё дело — я видела немало девочек и мальчиков. Безнадёжных, неисправимых… но Фолетт — девочка не такая, как все. Она сможет справиться, обещаю вам. Вы смотрели её школьные оценки? Они, как правило, катастрофические, но как только она решает заняться учебой, она способна быть среди лучших. Эта девчонка ещё не потеряна. У неё есть потенциал! Ей просто нужно время и чтобы о ней позаботились!
Брокколи, мадам Шнайдер и Жан-Пьер, психолог, опустили взгляд на мою папку, словно проверяя мои оценки и комментарии учителей. Они по-прежнему предпочитают столкнуться с твоим гневом, чем со своим собственным чувством вины. Спустя долгое время Брокколи пристально смотрит на твой живот. В этот самый момент ты понимаешь, что дело сделано.
— А кто о ней позаботится?
Ты выпрямляешься и пробиваешь последний барьер Броколи.
— Я! И клянусь вам, что не отпущу её! Ладно, я буду немного занята в другом месте в течение месяца-двух, но вы же сможете продержаться несколько недель без меня?
Мадам Шнайдер смотрит на Броколи уже безразличным, отстранённым взглядом, словно у неё есть дела поважнее, чем тратить время на эти перипетии, и она уже перешла к другому делу. Одним словом, решение остаётся за директором приюта, Службе защиты детей (ASE) всё равно, главное, чтобы Офелия Кроше была устроена, и судья по делам несовершеннолетних последует их решению.
Броколи начинает понимать. Управлять «Прерией» может оказаться ещё сложнее, если он меня отпустит, чем если оставит. Ты способна настроить всех сотрудников против него. За годы работы в приюте я поняла, что работа воспитателя — это прежде всего командная работа. А ещё, Бене, может быть, в момент прозрения он сумел осознать… что ты более компетентна, чем он!
* * *
Ты очень быстро выбегаешь из кабинета Броколи. Ты уже не можешь стоять на ногах, сдерживаешься уже больше получаса; тебя терзает невыносимое желание пописать. Ты даже не задерживаешься, чтобы закрыть дверь зала судебных заседаний.
Я ждала в коридоре.
Ты промчалась по нему как бешенная, лишь бросив мне на ходу пару слов.
— Ты остаешься!
А потом ещё кучу слов, прямо перед тем, как закрыть дверь туалета.
— Но предупреждаю тебя, Фолетт, я тебя не отпущу!
Как мне тебя отблагодарить, Бене?
Без тебя что бы произошло?
Я бы всё бросила. Среди правонарушителей я бы сбилась с пути. Точно так же, как в твоём предсказании!
Мне тоже так стыдно.
Потому что в тот момент я думала только о том, чтобы подчиниться тебе…
…добиться успеха, учиться, стать хорошей ученицей, одной из тех, кто больше не выделяется.
И взрослеть, становясь все красивее.
Но я делаю это не для того, чтобы тебе угодить, и не для того, чтобы выпутаться…
Я делаю это только для того, чтобы…
Отомстить!
Из кармана, как только ты ушла в туалет, я достаю фотографию — ту, которую Нина, перед тем как мы расстались, сунула мне; ту, которую она успела сделать в погребе Мон-Фортина, пока я гладила Болдука, до того как
