Захотела — и пошла! Как прогулка… Медленным шагом, не спеша. Рассчитывала встретить вас, когда вы уже поедете обратно. Но вы вон как долго задержались, и я дошла до самого районного центра, поужинала там в столовой, а сама в окно смотрела: стоит ли ваша лошадь? Ждала…
— С вами не соскучишься, Гилюса. Но… пошутили и забудем. А то мне нечем наградить вас за такой подвиг…
Сам говорил, а в висках учащенно кровь пульсировала. Ну и ну!
— Я никогда не лгу, Ульфат-абый. Так было. Просто подчинилась… безумию своему! И не раскаиваюсь! То издали на вас смотрела, а теперь вот…
— Гилюса, оставим этот ненужный разговор! — постарался как можно строже сказать я, хотя, не скрою, мне было приятно. Больше, чем приятно…
— А я люблю во всем откровенность! Ненавижу, когда обманывают. — В ее голосе было нетерпенье, жадное желание как можно быстрее высказаться. — Что чувствую, думаю, то и говорю. А вы… о вас я думала иначе… Не обидитесь? Впрочем, все равно! Я думала… мне казалось, что вы человек… ну, что вы человек страстный, даже где-то необузданный… огонь, пламя! А вы вон какой волевой… И, честное слово, это лучше. Я счастлива, спасибо вам!
Все это произнесла она в сильном волнении, с неподдельной искренностью. Даже в сумерках было видно, как горело ее лицо, возбужденно искрились глаза.
Мне стало не по себе. Вероятно, следовало бы успокоить Гилюсу, мягко сказать, что рад ее словам, ее вниманию, рад тому, что мы познакомились и теперь будем друзьями… Что-нибудь такое. Но тут же я решил, что лучше не обнадеживать девушку, и, хоть было трудно отвечать на сердечность суровостью, сказал твердо, непреклонно:
— Вы, Гилюса, словно артистка на сцене — ишь, какую роль приготовили! Драматический спектакль! Но я не любитель театра. Не старайтесь больше…
Только договорил это — она живо выбралась из-под тулупа, соскочила с санок.
— Не глупите, Гилюса, садитесь! — позвал я ее, потом сам спрыгнул на дорогу, хотел взять ее за руку, однако она отбежала.
Кажется, она плакала…
— Как хотите, настаивать не стану! — сказал я, опять садясь в санки.
До Корнали оставалось уже не больше километра. Светились огнями избы. Не заблудится…
Отъезжая, оглянулся: Гилюса стояла и смотрела на меня.
Потом, проехав с полкилометра, снова оглянулся. Девушка быстро шагала в сторону села…
5
Ни Аделю Салиховичу, ни Гилюсе не стал я объяснять, как могло случиться, что разошелся со своей Сакиной. Просто, помимо всего, не люблю распространяться о своей личной жизни, не люблю, когда становится она предметом обсуждения на миру: всяк норовит быть судьей или, на худой конец, сочувствующим… Что происходит меж двоими — дело этих двоих. Умные они — разберутся в своих отношениях; не очень умные — все равно предоставьте им самим решать, что да как… Но здесь, коли обещал честно, по справедливости и без утайки рассказывать про себя, изменю своему принципу: коротко поведаю и о своей молодости, и о своей первой любви. Первой и единственной, как сейчас могу сказать.
Но поначалу заглянем в детство. Есть тому причина, чтоб вспомнить кое-что из самой первой моей жизненной поры…
Конечно, детство не было каким-то особенным. Рос, как другие деревенские мальчишки: летом пас гусей, ходил по ягоды, гонял лошадей в ночное, а зимой — санки, лыжи и, разумеется, школа. Свои приятели, свои товарищи. Но ближе всех был для меня мой друг Радиф. Куда бы ни шли, что бы ни затевали — всегда вместе! Если меня кто обидит — он тут как тут, и я был готов постоять за него не меньше, чем за самого себя. И в классе сидели за одной партой, домашние уроки готовили вдвоем.
Когда кончили первый класс, отец, расщедрившись, купил мне настоящую гармонь. Играть на ней учился опять же с Радифом. Он раньше меня научился, но играл плохо, не от души, а, можно сказать, механически, как многие играют, у кого недостаточно развит музыкальный слух. А я, наоборот, все больше и больше увлекался музыкой, своей гармонью. Даже в школу с ней ходил, и во время перемен, случалось, учителя просили меня что-нибудь исполнить из любимых всеми песен тех лет… Значит, умел, трогал сердца!
После четвертого класса мы учились уже в Янтыкской средней школе, домой приезжали только на выходные… И вот в восьмом классе одна тамошняя девочка, наша одноклассница, у которой родители отправились в гости в соседнюю деревню, решила устроить у себя посиделки. Позвала меня, как гармониста. А Радифа не пригласила. Ну как я пойду один, без друга?
— Если согласна, чтоб Радиф был, приду, нет — не приду! — ответил я девочке.
Очень неохотно согласилась она на мое условие.
Наступил вечер. Мы с Радифом отправились на посиделки.
Было нас пять-шесть мальчишек, или лучше назовем — юношей, и восемь девушек.
Я тихонько играл на гармони. Громко нельзя: не дай бог, из учителей кто узнает, что восьмиклассники вечеринку собрали! И пели вполголоса. Но это вначале, а потом развеселились — и песни во весь голос, и смех, шутки… И, конечно, игра под названием «У кого перстень?». Не знаю как где, у нас без нее ни одни посиделки не проходили. Заключается же она в следующем: парни и девушки садятся вокруг стола и держат руки — ладонь к ладони, «лодочкой» — у себя на коленях, будто что прячут, а ведущий с перстнем, зажатым в ладони, ходит по кругу, стараясь незаметно передать его одному из играющих. Все делают вид, что перстень попал именно к нему (к ней). А в это время другой выбранный человек — его называют «наказанным» — зорко следит за ведущим, стараясь угадать, кому же на самом деле достался перстень. Если «наказанный» отгадает, он становится «оправданным» и переходит в «ведущие», а ошибся — отбывает «наказание»: когда это парень, то его посылают с понравившейся ему девушкой в сени — это называется «считать звезды», а когда девушка, то ее заставляют рассказать стихотворение, станцевать, спеть или «покормить голубя» — зажав в губах половину спички, она идет к одному из парней, тот эту спичку принимает от нее губами так, что, кто половчей, обязательно при этом целует девушку!
Понятно, что я тоже был не прочь понести «наказание» — пойти в сени «считать в небе звезды». Тем более что среди всех была Сакина, девочка из шестого класса, которая мне нравилась. И хоть на целых два класса пониже училась она, я не видел между нами особой разницы; казалось мне, что ничем
