да! К самому товарищу Сталину поеду!.. Вот эти ордена он сам приколол мне на грудь!
И, распахнув шинель, показал я свои ордена Славы и медали.
Выпалить-то такое по горячности да глупости выпалил, но и самому, признаться, тут же не по себе стало. Ну и завернул, на кого сослался! И не было веры в то, что эта моя угроза как-то подействует на непоколебимого директора с его застекленевшими холодными глазами. Однако он бестолково заерзал в своем кресле, а после того как я сказал: «Сам приколол…» — у него редкие волосенки чуть ли не дыбом встали, не только лицо — голова побагровела.
— Ну, понимаю, понимаю, товарищ председатель, — проговорил он пугливо, тщетно стараясь скрыть свое волнение. — Но не горячись так сильно! Наши нервы с тобой еще понадобятся государству. И как тебе объяснить? Не свое жалею… Есть задание, есть план. Есть, в конечном счете, порядок! Что же получится, если каждый председатель сам будет ездить сюда и ругаться со мной? Куда это годится?
А я, видя, что директор поколебался, вовсе осмелел:
— Да что мне другие?! Я знаю свое: мне до зарезу нужна шестерня. И еще раз предупреждаю: не обижайтесь потом на меня!
— Ну, хватит, понимаю… Раз уж приехали из такой дали, придумаем что-нибудь… в порядке исключения. Хотя и нарушаем тем самым инструкцию…
Он тут же позвонил на склад, распорядился выдать мне одну шестерню. И даже улыбнулся при прощании.
В тот день не было на земле человека счастливее меня! Этот кусок чугуна, на который иной не обратил бы внимания, если бы даже споткнулся об него, принес мне неописуемую радость! А насчет того, что мои ордена «сам приколол», выдумал я, разумеется… Но ради дела на что в горячке не пойдешь?!
2
Председателем меня избрали в конце января, и чуть ли не месяц прошел, пока добывали шестерню, будь она неладна! А молотить еще столько, что, если ничего не случится с машиной, дай бог к середине апреля закончить.
Правда, сейчас, когда уже темнеет не так рано, солнце светит ярче, в один день можно сделать столько, сколько в январе делали за два дня. Не только можно — делаем! Народ у нас старательный, и надоело людям бедствовать: война кончилась — хочется скорее своим трудом хорошую жизнь вернуть. Вот только лошади беспокоят меня. Смотреть на них жалко — такие доходяги. Худющие, ребра за версту пересчитаешь. Хоть бы конюшни были теплые, а то ведь, как ни затыкай щели, ветер вовсю свистит в них. Стены как решето. В сорок третьем солома с крыш коровам на корм пошла, потом, летом следующего года, кое-как покрыли, но кто делал? Дети да женщины… До весны б дотянуть — не сорвало б такую крышу…
Сейчас лошади держатся только на овсяной и пшеничной соломе — и той в обрез, даем с оглядкой, — а фуража никакого не получают. Есть у колхоза, в тридцати километрах от деревни, прекрасные луга на острове — посредине реки Камы. Пятьдесят семь гектаров. Однако вот уж три года не было у колхоза сил взять оттуда сено. Этим летом, кровь из носа, а надо будет обкосить те островные гектары, чтоб будущую зиму встретить, как пишут в газетах, во всеоружии.
Но как нынешнюю зиму проводить и весну выдержать? Молотьбу-то лошади, может, и выдержат. Но ведь на них, одрах этих, предстоит вспахать и засеять все наши колхозные поля! Из четырехсот девяноста четырех гектаров земли весной надо вспахать триста семьдесят, а это — больше тринадцати гектаров на каждую лошадь! Солидная нагрузка. А на трактор надежды нет. В МТС мне прямо заявили:
— Товарищ Хакимов, на нас в эту весенне-посевную кампанию не рассчитывайте. Побольше вашего колхозы, и те обеспечить не можем. Вы уж как-нибудь сами, тягловой силой…
«Как-нибудь сами…» Хочешь не хочешь, выручить могут лишь свои лошади. До войны обычно перед весенним севом их целый месяц не загружали никакой тяжелой работой, а кормили усиленно. Сейчас об отдыхе для них говорить не приходится. Но вот подкормить бы… В колхозе есть и рожь, и пшеница, и овес. И государственный план по хлебозаготовкам нами давно выполнен. Однако строго-настрого запрещено стравливать зерно на корм скоту. Потому что есть еще в районе колхозы, не справившиеся с планом. Крупные колхозы в годы войны оказались не в состоянии обрабатывать и засевать все свои пахотные площади, а план по сдаче хлеба с них не снимался. И, короче, нам надо ждать, чтобы план выполнил весь район, мы не смеем сами распорядиться своими запасами до особого указания…
Как-то в эти дни, когда от тревоги за лошадей ходил я сам не свой, остановил меня Галим-абый. Работал он, как прежде, на току. Сказал с укоризной:
— Если будем так же морить лошадей, они совсем скоро ноги протянут! О чем ты думаешь, председатель? На какое чудо надеешься?
— Думаю точно так же, Галым-абый, как ты. Плохи наши дела, — ответил я ему. — Но что же делать, ведь на фураж разрешения нет. Строго с этим!
Галим-абый посмотрел на меня пристально и покачал головой:
— Эх, сынок, сынок!.. Сказано: не давать лошадям ни грамма фуража… Пускай! Но ведь мы, колхозники, сами еще должны шевелить мозгами. Нам сеять-пахать — не кому-то за нас… Каждый работник должен крепко думать о своем деле. Творчески подходить, с головой то есть. Товарищ Ленин именно так учил. Я сам читал его слова об этом. Давай-ка, Ульфат, и мы помозгуем…
— Что же тут, Галим-абый, придумаешь? — начал было я, но он решительно перебил меня:
— Захочешь — придумаешь! Мы на току каждый день обедаем с двенадцати до часу… так?
— Ну?
— Давай во время обеда оставлять лошадей на току и кормить их там овсом!
— Но ведь молотим пшеницу — не овес…
— Это уж моя забота, об этом ты, Ульфат, не беспокойся. Намолотить овса недолго, только бы ты был в курсе… За каких-нибудь полчаса намолотим на неделю!
— Да-а… однако вряд ли нас за это по голове погладят.
— Ты разве на фронте тоже воевал так… всего боясь? Почему же тогда орденами звенишь? А тут, конечно, по голове не погладят… А бояться будем — землю без сильных лошадей не подымем. Упадут в борозде наши лошади. Провалим же с севом — тогда с тебя голову уже наверняка снимут! И если на то пошло, имеем мы в конце концов право кормить своих лошадей своим фуражом?! Почему должны страдать из-за других колхозов? У них такие ж возможности, если еще
