тот, хоть с кулачок сам, оказался языкастым и, ехидно улыбаясь, сказал:
— Мы спрашивали ее, но она нам не ответила. Пойдемте, Ульфат-абый, быстрее, сами спросите, почему она сломалась. Может, вам, как председателю, признается?
Рассердился я:
— А что, по-вашему, запасная шестеренка у председателя в кармане? Зачем было ко мне бежать? Запчасти должны быть у завхоза, в амбаре они должны быть, энэкэш[7]. Разве Галим-абый не знает об этом?
Но мальчик и тут нашелся:
— Если б запчасти в амбаре лежали, вас бы не стали беспокоить. Кушали б тогда себе на здоровье… А тут видите какая вам к завтраку приправа!
— Хорошо, — сказал я, — ступай. Сейчас приду.
До еды ли действительно, когда знаешь, что люди вынуждены сидеть без дела. Натянул шинель, нахлобучил ушанку и поспешил на ток. А там вижу следующую картину… Все греются у костра, кто помоложе, пареньки и девчата, затеяли шумную возню, а Галим-абый, обычно подающий снопы в барабан молотилки, сосредоточенно возится у шестеренки. Мороз лютый, но шапка у него сбилась на затылок, варежки валяются на снегу. Лицо сердитое: не подступись! В другое время первый бы заговорил, а тут не обратил на меня никакого внимания.
— Что же будем делать, Галим-абый? — спрашиваю его. — Неужели не держали про запас такую штуковину?
Он отозвался с досадой:
— Были б у нас сейчас запчасти! В прошлое лето в достатке имелись они на складе Сельхозснаба. Говорил я тогда Радифу об этом, просил: выпиши, позаботься… Но он, хромой шайтан[8], не послушал меня, а теперь расхлебываем…
— Что же посоветуешь, Галим-абый?
— Знаю точно, Ульфат-энэкэш, сейчас уже в районном складе таких шестеренок нет. Умные люди разобрали… Разве у соседей наших занять? Может, найдется у кого лишняя, не пожалеют?
Быстро запряг я лошадь и поехал в соседний колхоз «Вперед», оттуда в «Красное знамя», а затем в «Родину». Но впустую! Возможно, имелась у кого, да боялись отдать: у самих полетит, где возьмешь? Тоже тогда ехать побираться…
Короче говоря, целый месяц искали эту проклятую шестеренку! Ничего особого вроде не было в этой штучке: трехкилограммовый слиток чугуна с двенадцатью зубьями, с дыркой посредине. Теперь такие шестерни по пятнадцать — двадцать штук в день можем в своей мастерской сделать. Только при современной технике нужды в них нет. А тогда без нее хоть волком вой: стоит молотилка — стоит работа на току. Завхоза даже в город на литейный завод посылали. И он, хоть человек пробивной, тоже вернулся с пустыми руками. Ответили там: завод свою продукцию частникам не раздает, а направляет в районы по разнарядке. Но вот пока будешь ждать, когда шестеренки поступят по этой самой разнарядке, — новые хлеба созреют, а мы не успеем обмолотить старый!
Тогда сам я поехал на завод. Неужели, думал, одну злополучную деталь не выпрошу? Не десять — одну! В большом кармане можно унести… Не украсть, конечно, а чтоб сочувственно вошли в твое положение, пожалели б целый колхоз и сами туда, в карман, положили б ее…
Оставил дом на соседку, чтоб топила печь, не промерзли б углы. В то время жил я в своем доме бирюком, в одиночку, так как сгоряча прогнал свою жену Сакину. Почему — пока не спрашивай, потерпи. Дойду и до этого, самого непростительного момента в моей жизни…
Добрался до города — и сразу же на завод. Целый день в приемной торчал, но все же директора подкараулил.
Не знаю, был ли директор на войне или носил диагоналевый китель и зеленую фуражку, просто отдавая дань моде тех лет. И руку мне пожал приветливо. Я почему-то сразу решил, что это отзывчивый человек; свою просьбу выложил ему, что называется, с маху. Но оказалось, обнадежился я раньше времени. Как только директор услышал, чего я хочу, на одутловатом лице его появилась недобрая усмешка, редкие белесые брови сдвинулись к переносице.
— Понимаю, — сказал он, — отлично понимаю твое положение, товарищ председатель. Но, к сожалению, ничем помочь не могу. В колхозах, может быть, допускаются такие вещи: я тебе, ты мне… А у нас, товарищ из колхоза, завод. За-вод! Государственное предприятие. Каждая деталь на учете. Ее еще не сделали, а она уже учтена, в заготовке оприходована. И заранее расписано, сколько продукции, куда и когда отправлять…
«Смотри-ка, что говорит! — возмутился я в душе. — Завод — не колхоз! А чем мой колхоз хуже твоего завода?! У тебя шестерня, а колхоз производит хлеб. Попробуй-ка прожить без хлеба! Жуй свою шестеренку!»
Пока я так мысленно ругал директора, он вытащил из ящика стола какую-то папку и, взяв оттуда нужную бумагу, протянул мне:
— Вот, можешь убедиться, товарищ председатель: по плану запасные части в ваш район будут отгружены в начале мая. Там, на месте, получите.
Но если бы мы могли ждать до мая, зачем бы, спрашивается, приехал я сюда, оставив колхозные дела? Нам же нужно во что бы то ни стало обмолотить хлеб до весеннего сева, иначе зерно или сгниет, или прорастет!
Все это я выложил директору.
— Понимаю, товарищ, все отлично понимаю, но, как говорится, рад бы в рай, да грехи не пускают! Закончим наш бесполезный разговор, товарищ председатель! — и директор подтянул к себе другую папку, показывая этим, что будет заниматься бумагами, не до меня.
Однако я был настроен не отступать, а, наоборот, взять крепость по-военному — приступом.
— Нет уж, Вениамин Илларионович, — возразил ему. — Не удастся так легко от меня отделаться! Сначала наш завхоз гонял сюда, за полтораста километров лошадь. Крутился здесь неделю и вернулся несолоно хлебавши. Сейчас, как видите, я перед вами. Два дня ушло на дорогу, здесь торчу, дежурю с рассвета, и обратная дорога опять отнимет два-три дня. Лошадь со мной… Сколько б она сделала для колхоза, не гоняй я ее сюда! И формально, само собой, вы правы… Но будьте же человеком!
Директор, не поднимая головы, читал бумаги. Словно не ему я с жаром доказывал — пустому месту!
— Игнорируете? — ввернул я звонкое словцо, а в груди при виде такого равнодушия все кипело. — Ла-адно… выскажу вам свое последнее слово и уеду. Пока уеду!..
Директор лениво приподнял голову и снисходительно усмехнулся, как бы говоря: зря стараешься, и надоел уже, разве не видишь?
Я же еще больше обозлился. С ненавистью глядя в его замутненные скукой глаза, не сказал — прокричал ему в лицо:
— Тогда предупреждаю, чтоб после не обижались. Если не выдадите сегодня шестерню — это дело так для вас не кончится! Вот увидите. Поеду в Москву… да,
