дед Хабир был не силен, но говорить хорошо умел. И народ на собрании сидел молча, словно воды в рот набрав, только до такого вот момента, когда кто-нибудь осмелится, начнет первым… А дед Хабир не просто начал — резал правду-матку в глаза! Самое наболевшее затронул… И снова прорвалось — десятками голосов:
— Правильно!
— Весь колхоз разорит Самат…
— Мужики на фронте гибнут, а он…
— Пьет — не просыхает!
— Вытурить без никаких!..
— Нового изберем…
Дед Хабир, шаркая валенками, вернулся на прежнее место — в угол, к нагретому боку протопленной печки, а дядя Самат, набычившись, послушал-послушал да вдруг как грохнет кулаком здоровой руки по столу:
— Молчать! — Вскочил со стула — глаза выпучены, слюной брызжет. И не просто кричал — на визг сбился: — Подстрекателя слушаете? Работать не хотите? Не выйдет! Не та обстановка, чтоб безответственно языки распускать… Строго спросим с каждого! Расходитесь, а я в район телефонограммой сей же час доложу!..
Кто знает, что дядя Самат сообщил в район, как сумел «доложить», однако на другой день приехал милиционер и увез с собой деда Хабира.
— Так будет с каждым, кто не умеет держать язык за зубами, — ухмыляясь, во всеуслышание пообещал на утреннем наряде председатель.
А я с нетерпеньем, как чуда, ждал приезда дяди Искандера. Верил, что появится он — и обязательно вызволит из беды деда Хабира, не даст ему безвинно пропасть. А уж что Искандер-абый сделает с криворуким Саматом, и придумать не мог… Одна страшная картина в моем воображении сменялась другой, более ужасной!
Но дяди все не было.
Долга дорога с фронта.
Никто до сих пор не приезжал в нашу деревню оттуда…
* * *
Дед Хабир, о котором все думали, что он уже в тюрьме, объявился через неделю. Приехал вместе с секретарем райкома, молодой полной женщиной в белой пуховой шали, и каким-то районным работником в шинели — то ли из милиции, то ли из прокуратуры.
В этот же день созвали новое общее собрание.
Люди на нем сидели настороженно, угрюмо молчали.
Снова первым выступал дядя Самат.
Поминутно оглядываясь на секретаря райкома, желая, наверно, видеть, как на нее действуют его слова, он обстоятельно говорил об итогах осенней уборки, о выполнении планов и заданий, всячески подчеркивал, что сам, как руководитель хозяйства, не жалеет сил для общего дела. Заявил, что к растрате колхозного добра не имеет никакого отношения, так как он, известно, не завхоз, а председатель, занимающийся общим руководством… Плохие же люди, продолжал он, к сожалению, всюду есть, их сразу не распознаешь. Незаметно, исподтишка они мешают нашему движению вперед, сеют в народе провокационные слухи. Один из таких — Хабир Садыков…
Вот те на! Послушать председателя — во всем виноват дед Хабир! Пораженный, я шепнул об этом матери, но она сердито дернула меня за рукав: молчи…
Дали слово деду Хабиру. Он сказал, что председатель не столько о колхозе заботится, сколько о собственном брюхе, да чтоб нос в табаке был, а в рюмке не высыхало… Секретарь райкома перебила:
— Товарищ Садыков, вы сами видели, как он выпивает… где, когда это было?
Дед Хабир на какой-то момент смешался, и уже прежней уверенности в его голосе не чувствовалось:
— Сам я? Нет, товарищ Лутфуллина, грех на душу не возьму: сидящим за бутылкой его не видал. А вот что часто выпивши и так, что ноги и язык заплетаются… это хоть у любого тут спросите…
Кое-кто, из задних рядов, несмело поддержал:
— Верно…
— Выпивает!
— Иль старый человек врать станет?..
Секретарь райкома постучала карандашом по столу, призывая к порядку, сказала:
— Есть, вижу, желающие выступить? Не так ли? Выходите сюда… прошу. Нет охотников? Напрасно! Но тогда и шуметь не следует… работаем, товарищи, серьезное собрание у нас. — И, обернувшись к деду Хабиру, по-прежнему стоявшему у стола, укоризненно произнесла: — Значит, свидетелей такого… беспробудного пьянства председателя нет? И сами убедительными фактами не подтверждаете это? Но грош цена словам без фактов! Так можно любого работника оболгать…
Разрумянившись, секретарь райкома сбросила свою пуховую шаль на спинку стула; в словах ее замечался все тот же укор — теперь уж не одному деду Хабиру, а всем:
— Обстановка трудная, живем по законам военного времени, от каждого требуется проявление самой высокой сознательности… а у вас в колхозе, выясняется, нездоровые события! Мало, что налицо хищение колхозной собственности, еще всякие разговорчики… подрыв авторитета… безответственные заявления… Мы будем, конечно, подробно разбираться по факту исчезновения пшеницы… Но доказательства нужны, товарищ Садыков, а не подозрения!
Тишина стояла такая, что слышно было, как потрескивают фитили в лампах.
— Мы люди малограмотные, многого, чего надо, не понимаем, может, — глухо проговорил дед Хабир. — Однако хоть что со мной делай, я при своем остаюсь: сто с лишним пудов зерна в щели не просочатся! Эти сто пудов, товарищ Лутфуллина, ушли на сторону не без помощи председателя… нет! И ведь сколько хлеба?! Если из этого зерна намолоть муки — его, хлеба, на целый полк бойцов хватит! А тут вовсе не простая пшеница… самая дорогая для нас — семенная. Вот почему на том собрании заявил я: нет нашего доверия такому председателю… Не могла ж одинокая Насиха столько растранжирить, на себя потратить! Да перед отчетным собранием, в декабре, все было взвешено, учтено, сходились концы с концами… И вдруг: не стало Насихи — и хлеб сразу утек! Это как?
— Закончили, товарищ Садыков? Садитесь.
Секретарь райкома цепко обвела своими черными острыми глазами сидевших на передних скамьях и громко спросила, произнося с нажимом каждое слово:
— Кто видел, чтобы председатель колхоза Самат Мубинов что-нибудь украл из колхозного амбара?
Никто не отозвался…
Приехавший с секретарем мужчина в шинели подбодрил:
— Не бойтесь, товарищи, указать… это очень важно!
Но сел ни с чем — при прежнем затянувшемся молчании.
Секретарь райкома, покачав головой, с усмешкой заговорила:
— Вот так, товарищи колхозники… Никто, оказывается, не видел, никто не слышал, а шум поднят на весь район. Чрезвычайное происшествие! Того гляди, до Казани дойдет… И должна предупредить: мы не намерены закрывать глаза, оставить такое без последствий… Вы просите слова, товарищ Мубинов?
— Да, да! — вскочил со стула дядя Самат, который до этого прибито сидел за столом, примостившись на самом краешке его, съежившийся и испуганный. Но тут вроде бы сразу ожил и заговорил бойко, напористо: — Вы теперь сами видите, товарищ Лутфуллина?.. Вот почему должен был доложить… Как мне работать — видите? Если такой дезорганизатор, как Садыков, останется в колхозе — категорически отказываюсь быть председателем. Как
