в хвост и гриву, гоним… Однако вон сколько нашей земли еще под ними. Время требуется…
— Не скоро, значит, — вздохнула мама. — Чего ж делать… потерпим, будем дожидаться. Самое худое позади. И ты, каениш, в огне уцелел… радость-то для нас какая! От этой радости в голове помутилось, вот даже не спросила тебя, как же это ты, считай, из мертвых воскрес? Бумага-то похоронная была… Раздевайся, садись к столу!
Искандер-абый снял шинель — и я зажмурился, не веря глазам своим. В тусклом свете нашей слабой лампы, зажженной мамой в честь приезда дяди, на его груди ярко, осколочком солнца, взблеснула Золотая Звезда.
Дядя — Герой Советского Союза!
Он поймал мой восторженный взгляд и невесело подмигнул мне.
Когда ждал дядю, думал: как только увижу его, брошусь на шею. Казалось, он сам схватит меня, прижмет к себе, станет расспрашивать о моих делах…
Но вот встретились — и началось все с грустного, с разговора про смерть Насихи-жинги…
Руки дяди тихо ложатся на мою голову, пальцы его перебирают мои отросшие вихры, а я несмело дотрагиваюсь до золотой звездочки: она холодная и тяжелая.
Рассказ дяди немногословен, но мне живо видится все, что было с ним там, на фронте…
Оказывается, на своей машине — той самой, из нашего колхоза — он попал под бомбежку, когда ехал еще к фронту, к месту назначения. Машина сгорела, а его определили в разведроту.
Однажды со своими тремя товарищами дядя был послан за «языком». Во вражеском гарнизоне они выкрали офицера и потащили его лесными дорогами, через болота в расположение родного полка. Когда же на третий день, измученные, голодные, добрались до нужного места, их встретили пулеметным огнем… немцы! За то время, пока они, разведчики, находились в поиске, батальоны полка вынуждены были отступить, линия фронта изменилась.
«Язык» погиб в перестрелке, сами же разведчики, с трудом оторвавшись от преследовавших гитлеровцев, скрылись в лесу и — после неудачных попыток пробиться к своим — набрели на партизан. Здесь, в партизанской бригаде, дядя продолжал сражаться с фашистами, а в штабе полка, ничего не зная о судьбе своих бойцов-разведчиков, считая, что они, скорее всего, погибли, вынуждены были зачислить их в число «пропавших без вести».
Через год армейские части и партизанское соединение, в котором дядя находился со своими товарищами-разведчиками, провели совместную боевую операцию: на одном из участков фронта они одновременно перешли в наступление, замкнув в кольцо большую группировку фашистов. В этих жестоких боях наш Искандер-абый отличился дважды: под огнем подполз и забросал гранатами вражеский дот, мешавший продвижению вперед, а потом со своим отделением, опередив остальных, захватил штаб немецкой дивизии — с ее командиром в генеральском звании и всеми документами… Вот за что был он удостоен звания Героя. Сам же абый об этом узнал, находясь уже снова в своем гвардейском стрелковом полку…
Мы с мамой слушали затаив дыхание, но дядя, скупо улыбнувшись, сказал:
— Не похоже, что расхвастался? Лучше оставлю вам нашу фронтовую газету, где про меня почти во всю страницу написано… почитаете!
— Какой ты у нас, каениш! — гордясь, как и я, проговорила мама. — В мирной жизни в газете пропечатывали, что на празднике сабантуя ты был сильнее всех, первый батыр района… и на фронте опять в газету попал!
Она, суетясь, выставляла на стол все самое лучшее, что было в доме, а Искандер-абый, опустившись на корточки, щелкнул замками чемодана. Я предполагал, что в таком красивом чемодане будет много хороших вещей, но ошибся. Дядя достал из него полбуханки черного хлеба, немного колотого сахара, еще что-то розово-белое, завернутое в прозрачную промасленную бумагу… Искандер-абый назвал это шпигом, но я быстро разобрался: просто свиное сало. Еда сытная, особенно когда, кроме картошки, да и ее-то не вволю, ничего не видишь… Еще в чемодане лежали смена белья, полотенце, мыло, прибор для бритья.
Но вот дядя развязал свой потертый линялый вещмешок — и я ахнул… Что, думаете, было в нем?!
Помните, уезжая, дядя обещал мне: «Жив буду — привезу тебе гармонь!»
Сдержал свое слово! Только не гармонь — сверкающий перламутром и никелем аккордеон привез… Я чуть не задохнулся от счастья, слова вымолвить не мог.
Дядя, бережно поглаживая ладонью белоснежные клавиши, сказал, что этот аккордеон — память о погибшем друге Михаиле, с которым они ели из одного котелка, на одной шинели спали, другой накрывались, всегда вместе ходили в разведку…
— Как братья были мы с ним, — говорил нам Искандер-абый. — Я хотя женатый… был… а Миша не успел до войны жениться, и родных никого, детдомовский. Хотел после победы в нашу деревню его привезти, чтоб так и жили рядом, братьями… Как предчувствовал он, что погибнет. Перед боем попросил: «Искандер, этот аккордеон пусть будет памятью обо мне. Вернешься домой, и у тебя, может, сын родится — передашь ему, чтоб научился играть… чтоб играл, как твой друг Миша!»
Дядя протянул аккордеон мне со словами:
— Понял, Равиль? Это не только от меня одного — от меня и Михаила… А он так умел на нем — слушая его, мы про усталость свою забывали. Научись так же!
Я горячо обещал дяде…
И спать лег, держась рукой за аккордеон. А во сне видел: бегут, сбегаются со всей деревни люди к нашему дому, а я сижу на табуретке перед окнами и играю, играю на аккордеоне Михаила, а вокруг счастливые лица, счастливые голоса, веселый, пронизанный майской синевой день…
Когда же проснулся, Искандер-абый, оказалось, часом раньше уехал в Баткаклы — к своим тестю и теще. Мама, покачав головой, сказала, словно бы самой себе, но вслух:
— Как любил Насиху… это он к ней на могилу…
О многом мне хотелось расспросить дядю Искандера: про саму войну, про танки и самолеты, про то, как живут люди там, на фронтовой земле… Надеялся, что отдохнет он день-другой и ответит исподволь на все мои вопросы. Однако вышло по-другому. Вернувшись из Баткаклы, дядя объявил:
— Завтра уезжаю.
Мы с мамой испуганно переглянулись.
— Как же так, каениш, — растерянно возразила мама, — сам же говорил: на десять дней… Почему же? Может, боишься, что не прокормим? Не беспокойся об этом, как раз сегодня председатель Файруза вызывала в правление, выписала мне четыре кило муки… Для тебя! Ты же наш, колхозный, да фронтовик. Вот собралась идти за той мукой…
— Это хорошо, иди, — Искандер-абый смотрел в окно, будто за кем-то наблюдая, хотя улица была пустынной: проехал дедушка Шайхи на телеге, груженной навозом, и скрылся за поворотом. Повторил: — Иди, жинги… А я
