Читаем без скачивания Зачарованный киллер - Владимир Круковер

И он насыпал в небольшой кулечек чаю из огромной коробки.

В зоне привыкаешь все считать и пересчитывать. Иначе обманут. Я купил ему книг на 67 рублей. Пачка чая стоит на черном рынке зоны десять рублей. То количество, которое он выделил от щедрот своих, тянуло рублей на 15. К тому же, чай грузинский, а не индийский.

Я поблагодарил за чай и ушел. В бараке ко мне пристали деловые, интересуясь, что за дела у меня с замполитом. Ну, прямо чихнуть нельзя на этой зоне, всем все известно. Мне, честно говоря, было наплевать на их мнение, я ни к какой коалиции в зоне не принадлежал, жил сам по себе, поддерживая ровные от ношения и с ворами, и с мужиками. Активистов, естественно, сторонился. Хотя, и с активистами все относительно. Все относительно на нынешних зонах, прежний уголовный шарм частично канул в Лету. Но все же, чтоб не ходили пустые разговоры, я объяснил. Не знаю, поверили ли они мне. Но после следующего ларька пришлось поверить.

Пахан, который иногда любил со мной приколоться, посетовал на поведение замполита и намекнул, что не плохо бы мне, Адвокату, послать на него ксиву прокурору под надзору.

— Достал он нас, — откровенно сказал Пахан, — надо, чтоб он чуток затихарился. Пока прокурорские разборки идти будут, мы тут одно дело успеем прокрутить. А тебе что — ты не вор, тебя за мента гасить не будут: жаловаться мужикам не запрещено.

Закупая в очередной раз книги хитромудрому замполиту, я задержался в коридоре и в каждом экземпляре его книг на 21 странице поставил маленькую букву «в», а в двух книгах нагло расписался на полях.

Мент привык к безнаказанности. Где ему было догадываться, что в притворно–вежливом, даже угодливом зэке кроется профессиональный аферист, не признающий ничьих авторитетов и умеющий мстить с расчетливой жестокостью кораллового аспида — очень красивой, черно–красной змеи, во много раз более ядовитой, чем кобра. Он выдал заварки еще меньше, чем в первый раз, благосклонно выслушал мою благодарность и махнул ручкой, будто Нерон рабу — ступай, мол.

Утром через доверенное лицо — врача из вольнонаемных, ушло письмо в Москву, в прокуратуру по надзору за исправительно–трудовыми учреждениями. Местному прокурору по надзору посылать жалобу было бессмысленно — он дул в одну дудку с руководством зоны, скорей всего, имел долю с их разнообразных доходов.

Письмо сработало с точностью нарезной пули. Представитель Москвы не поленился приехать лично, уж больно конкретный способ разоблачения предложил я в письме. Сперва они провели обыск у замполита дома. Неофициальный, товарищеский, по его согласию (попробуй он не согласиться). В указанных книгах на 21‑й странице стоял мой тайный знак, мой укус кораллового аспида. На вопрос, откуда на этих книгах подобные значки и где приобретены эти книги, хитрый замполит, мгновенно понявший, откуда дует ветер, рассказал про коварного осужденного, который эти книги просматривал, очень просил полистать во время работы книжного ларька и, видимо, решил таким образом напакостить офицеру.

Я этот ход предусмотрел. В письме я упоминал, что замполит может попытаться отпереться именно таким образом. Я предлагал опросить продавщиц, заглянуть в мой лицевой счет. И я, постоянно делающий крупные покупки, и замполит, на котором лежит вся организация книжной распродажи, были продавцам хорошо известны. Они, работающие с книгами, не могли не запомнить, что уже второй ларек замполит не покупает ни одной книжки, а я беру много двойных экземпляров. Тем более, что я им назойливо подчеркивал: «вот, мол, беру двойные экземпляры для одного начальника, только вы меня не выдавайте, а то он меня живьем съест».

Проверяющий москвич взял информацию у этих продавщиц. Так что, незадачливый замполит только углубил яму, которую я ему вырыл. Закон «падающего — толкни» в зонах один из главенствующих. На суде офицерской чести замполит узнал про себя много нового, эти новости вряд ли пришлись ему по вкусу. Но его все же не посадили, просто разжаловали и выгнали. И если остались его друзья, то месть их меня не слишком волновала. Сразу преследовать меня было опасно, первое время даже общий пресс за дерзкие высказывания, за помощь зэкам в написании жалоб ослабел. Боялись, что я сообщу, будто меня преследуют за замполита. А в дальнейшем? Кто его знает, что будет в дальнейшем? Зона! День прожил — скажи спасибо. Загадывать — зарекись.

Сегодня

Впервые я увидел гения, когда был на пике удачи. Я отслужил армию, поступил в университет на заочное отделение факультета журналистики, меня приняли в молодежную газету и много печатали. Я тогда внимательно относился к своей внешности, почти не употреблял алкоголя, пользовался успехом у девушек. И, как сын известного врача, вхож был в элитные круги нашего сибирского города.

Остро помню какое–то частное собрание. Там были второй секретарь горкома, молодой доктор наук из академгородка, прогрессивный химик, богемная «молодежь» разного возраста, ведущий актер драмтеатра, кто–то знаменитый из филармонии (помню лишь, что о нем шептались, будто он гомик), несколько журналистов — собкоров центральных газет, фотокор из АПН и я, скромный литраб из областной молодежки.

Да, еще были некий партийный узбек, гость горкома, француз из «Юманите», стоматолог из дружественной Польше и английский коммунист. В общем, публика подобралась достаточно пестрая.

Еще помню, что на мне были серый костюм из жатки, сшитый на заказ у модного портного, и умопомрачительные английские замшевые туфли под цвет костюма. Да, еще я, как представитель творческой молодежи, был без галстука. Мы тогда подражали иностранному напрочь виду Андрея Вознесенского, поэтому и костюм у меня был спортивного покроя, и под расстегнутым воротником нейлоновой черной (черной!) рубашки был повязан цветастый шейный платок.

Вот общаемся мы, фуршетным столиком пользуемся, на группки разбиваемся в общении. И появляется припоздавший гость. Его знает только хозяин — тот самый ведущий актер драмтеатра, в чьей огромной сталинской квартире, доставшейся ему от папы, генерал–майора авиации, мы и общаемся. И он ведет его из коридора в залу и громогласно, своим прекрасно поставленным бархатным баритоном вещает, что это его старый друг, ученый из Новосибирска.

Все смотрят на этого ученого из Новосибирска и не могут скрыть недоумение. Идет этакий Кащей в ГДРовском костюмчике за 75 рублей, в рубашке из Китая, в неуклюжих ботинках фабрики «скороход». Прическа у него невообразимая (мы тогда носили канадку), чуть ли не под горшок, а в руках парусиновый портфель образца 1932 года. Это в наш–то, просвещенный, 1966!

Посмотрели мы на него, позлословили деликатно, так чтоб он почти не слышал. Он, впрочем, и не услышал. Он почему–то сразу выделил химика, представился ему и они о чем–то начали увлеченно болтать.

Я не удержался, приблизился. Оказалось, речь идет о преобразованиях силициума в органической среде. Я сперва подумал, что сошлись два химика: один — модный, современный, а второй — чудак, недотепа. Но тут артист громко сказал кому–то, что его гость — светило среди новосибирских физиков.

Что ж, подумал я, физики могут знать и химию.

Тут к нашему кащею обратился англичанин. На плохом русском он спросил его о культурном отдыхе, который могут иметь сотрудники знаменитого академического объединения ученых сити Новосибирск?

Кащей мгновенно перешел на английский. Он говорил с изящной непринужденностью и так быстро, что я даже пару слов не разобрал.

Пока они с оживившимся англичанином болтали, обращая на себя внимание окружающих, химик сказал в пустоту:

— Надо же, совершенно без акцента…

Короче, этот гений не только свободно болтал на дюжине языков, он профессионально разбирался во множестве смежных наук, меня удивил глубоким знанием журналистики, литературы, и при всем при этом был любопытен, как сорока, и получал явное удовольствие от разговоров на свободные (для него — свободные) темы.

Теперь судьба свела меня с гением другого типа. Этот был типичным мизантропом. Чувствовалось, что груз знаний его угнетает. Вернее, не сами знания, а невозможность разговаривать с окружающими на равных, не упрощаясь.

Да и знания у него были более специфичными, не столь наукообразными.

Действительно похожий на щуплого подростка бегал он по комнате, устланной гигантским толстым ковром и… ничего не говорил. Нет, он говорил нечто беззвучное, взмахивая руками, жестикулируя гибкими кистями с длинными пальцами, выразительно играя мимикой сухощавого лица. Но звуки издавать не считал нужным, все равно слушателей достойных рядом не было.

Меня пропустили к нему на удивление простой. И охранники были как–то непривычно вежливыми. И понял он меня с первых слов. Понял, махнул рукой, чтоб я помолчал, указал на обширный бар, где были и закуски в холодильнике с прозрачной дверкой, и начал анонимный монолог и бег по залу.