Побледневший бургомистр в ночной рубахе и колпаке шагнул было с крыльца навстречу, но лекарь остановил его взмахом окровавленной руки:
— Не приближайтесь ко мне! Возможно, я заразен! — и добавил с невеселым смешком: — Возможно, я уже мертв…
Он попросил бургомистра распорядиться насчет того, чтобы все горожане носа на улицу не казали. Не открывали лавки. Не толпились на площадях. Чтобы все сделали влажную уборку во всех помещениях. Обрызгали полы и стены уксусом и повязали на лица пропитанные уксусом повязки. Потом сообщил, что возвращается в дом господина Цуммера, мясника. Таков его долг. И как только он сам почувствует признаки недомогания или заметит их у госпожи Цуммер, он выбросит из окна белую простыню — символ чумы.
И еще он сказал, что через три дня после появления этого знака нужно будет сжечь дом. Не надо заходить внутрь, просто — пусть дом сожгут. Тогда, возможно, удастся спасти город.
И в конце концов, давясь рыданиями, лекарь попросил бургомистра позаботиться о его семье. Он не так давно живет в этом городе, еще не успел скопить денег и боится, что мать, жена и две дочурки станут бедствовать после его смерти…
Лекарь вернулся в дом господина Цуммера и заперся в хозяйской спальне. Облегчить страдания умирающих Ханны и господина Цуммера он уже не мог, поэтому просто сидел рядом, слушал стоны и размышлял о том, насколько мучительной будет его собственная смерть.
Через час в дверь постучали.
Пришел священник.
Лекарь не хотел его пускать, говорил про чуму, про то, что святой отец разнесет заразу по городу, что никому из умирающих уже не поможет ни утешение, ни благословение. На это патер Мюкке ответил, что знает про чуму и не разнесет по городу заразу, поскольку из этого дома уже не выйдет, что благословение нужно даже бесчувственным, а утешение — тем, кто еще не лишился чувств. И добавил, что его долг — войти в этот дом и исполнить положенное, а сам он уже дал последние наставления и написал, кому следует, чтобы в город прислали преемника, дабы прихожане не остались без пастырского наставления.
Тогда лекарь его впустил. Он хорошо понимал слово «долг». Хотя, признаться, не считал себя глубоко верующим, ибо был ученым и поклонялся науке…
Но сейчас, перед лицом близкой смерти, он сидел напротив священника и с удовольствием беседовал с ним о Боге, о смерти и загробной жизни. Приятно было с кем-то разговаривать, когда у порога ждут болезнь и предсмертные муки.
Священник хотел зайти и к госпоже Цуммер, но та его не пустила. Патер Мюкке разгневался, а лекарь подумал, что госпожа Цуммер права: даже святой отец теперь может стать разносчиком заразы.
Господин Цуммер умер в полдень. Лекарь и священник завернули его тело и тело Гертруды в простыни и снесли в подвал, где было прохладно, в надежде, что процесс разложения немного замедлится в стылом воздухе, и их собственные последние часы не будут осквернены еще и жутким запахом гниющих трупов.
К вечеру умерла Ханна. Ее тоже завернули, отнесли в подвал и стали ждать, когда болезнь коснется и их. Они много говорили и много молились: за время, пока смерть дышала им в лица, лекарь вернулся к искренней детской вере, и теперь молился с наслаждением, которого прежде не получал от молитв. Они даже проголодались и спустились на кухню: все равно ведь помирать, так зачем еще и от голода мучиться? Сквозь щелку в прикрытых ставнях лекарь видел, что распоряжение бургомистра выполняется со всем тщанием: город словно вымер, даже собаки и свиньи куда-то исчезли с улиц.
Они просидели взаперти три дня. Наконец лекарь решительно заявил, что ни одна болезнь не станет ждать так долго. Что трое несчастных, должно быть, умерли от отравления.
И тогда они вышли из дома. И сказали госпоже Цуммер, что она тоже может выйти. Но та отказалась выходить, пока тела не будут унесены на кладбище.
Городские ворота открылись, заработали лавки, рыночные площади заполнились людьми, но люд все равно шарахался от дома господина Цуммера, как от чумного. Гробовщик прислал три гроба, и священнику с лекарем пришлось самим положить в них завернутые тела и забить крышки. Только тогда появились могильщики с тщательно замотанными уксусными тряпками лицами и отвезли гробы на кладбище.
Сбылось то, о чем Ханна даже не мечтала: гроб господина Цуммера положили в землю рядом с гробом его первой жены, гроб Ханны — рядом с гробом господина Цуммера, а уж следом положили старую Гертруду. Ханне предстояло провести вечность рядом с любимым, словно это она, а вовсе не Ульрика, была его второй женой!
Патер Мюкке отслужил заупокойную над тройной могилой.
Никто не пришел на эти жалкие похороны, кроме лекаря-безбожника, которому мясник Цуммер даже руки никогда не подавал и на руках у которого он умер.
3
Ночью на кладбище мрачно, противно и совсем не романтично. Зато тихо. Он слышал, как воет ветер, пока шел по улице. А здесь пространство не так продувалось из-за деревьев, хотя все равно снегу намело столько, что большинство памятников превратилось в сугробы. Пройти по дорожкам было невозможно.
Хорошо, что он умеет летать.
И хорошо, что в такую холодную ночь никакие чокнутые готы не пойдут на кладбище развлекаться, и никакие алкаши не забредут сюда для уединенного распития. А то был бы им сюрприз, а ему — морока: устранять случайных свидетелей своего полета.
В темноте ослепительно полыхают кресты на могилах. Крестов много, и для глаз вампира они сияют прямо-таки ослепительно. Все кладбище горит ярким белым светом.
Могила, которую он искал, была присыпана снегом, но в сугроб пока не превратилась. Ее посещали совсем недавно. На днях. На холмике со скромным памятником возвышался огромный искусственный венок, а по венку были разбросаны почерневшие от холода розы.
Роза — символ вечной любви, бессмертия и воскрешения души. Вряд ли все те, кто приносит на кладбище розы, знают об этом. Несут инстинктивно: потому что розы — красивые, дорогие, и зимой в Москве их просто купить.
Она заказала очередной венок и принесла живые розы…
Значит, он правильно высчитал: очередная годовщина.
Она помнит. Она все еще любит. И скорбит.
А если скорбит — значит, жаждет мести.
Хотя и думает, что месть в ее ситуации неосуществима.
Ничего. Он объяснит, что это заблуждение. Месть возможна и реальна.
Он поможет Олюшке. А Олюшка поможет ему.
Хорошая штука — любовь. Удобная для использования заинтересованными лицами. Хотя… сам ведь он тоже до сих пор помнит и любит. А ведь с того дня, когда он впервые оплакивал свою утрату, прошло пятьсот двадцать четыре года. С половиной. Но стоит вспомнить — и грудь стискивает знакомая боль.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
