Соседа моего застал я едва уже в живых и при самых почти дверях гроба. Во все сие время он так истончал, что остались в нем одни кости да кожа, и немилосердая чахотка гнала его очевидно во гроб. Однако, пред приездом моим ему несколько полегчало. Он просил меня, чтоб я сделал милость и дал ему совет, как ему поступить с малыми и ненадежными еще детьми своими и с остающеюся после его молодою женою?
Любя сию, хотелось ему сделать ей что–нибудь в пользу, на случай, ежели не останутся две маленькие еще дочери его в живых, и чтоб имение его не досталось в сем случае законным наследникам его, господам Темирязевым. Я не знал, что ему на сие отвечать, ибо встречались тут две противные друг другу должности и мне хотелось, чтоб дело сие меня миновало.
Не успел я возвратиться в свой дом, как по утру на другой день приехали ко мне опять вчерашние гости с неожидаемым уведомлением, что миротворение мое опять рушилось, и что причиною тому была уже самая родная тетка гостьи моей и жена г. Ладыженского. Она, по отъезде моем, расплакалась и начала так тазать мужа своего за то, что он отдал мужиков, неправильно отнятых, что он рушил данное свое слово — и дело не состоялось.
Прискорбен был для меня сей случай, хотя к тому не подал я ни малейшей причины. Но что мне было делать? Я с моей стороны исполнил долг и более сего не можно было от меня ничего требовать.
В последующий за сим день был Матвей Никитич так слаб, что соборовали его маслом. Печальная сия процессия производилась при всех нас, его родных и соседях, и мы не могли без чувствительного сожаления смотреть на сего, жизнь свою оканчивающего молодого человека.
Он был хотя очень слаб, но имел еще столько силы, что мог сидеть; но с сего времени начал он уже час от часу худеть и к концу своему приближаться. Я посещал его всякой день и делал ему последний долг в жизни своим сотовариществом.
Между тем в праздные часы продолжал я заниматься экономическими сочинениями, и видевшись с соседом своим, г. Ладыженским и его женою, старался было всячески преклонить их на лучшие мысли; но все труды мои были тщетны. Они заупрямились, принялись тягаться и защищать свое неправое приобретение.
Что касается до болезни Матвея Никитича, то она час от часу усиливалась и довела его до того, что он так истончал, что я от роду моего так исхудавшего человека не видывал. Это был сущий скелет и можно было все устроение костей человеческих в нем видеть, ибо они обтянуты были одною только кожею.
Наконец, 28 числа февраля, случившийся тогда в четверг третьей недели великого поста, ввечеру, часу в девятом, преселился он из сей кратковременной жизни в вечную и отошел к своим предкам.
Можно сказать, что сей день был достопамятен во всем нашем роде и фамилии Болотовых; ибо кончиною его прервалось вдруг целое поколение, продолжавшееся около 200 лет, и чрез самое то целая половина всех здешних дач вышла в другой род.
Прискорбен был для меня сей случай. Я виделся с ним в самой последний день его жизни и расставался с ним часа за три до кончины, прощался с ним в тех мыслях, что его более не увижу, ибо нас звали тогда по межевым делам в Серпухов. Он был в совершенной памяти и говорил по самую последнюю минуту.
В последующий день, бывшим первым в марте, поехали мы с братом Михаилом Матвеевичем в Серпухов к межевщику. Сей, поймав нас на дороге, затащил к себе на квартиру. Итак, стояли мы опять у него.
Но езда наша была опять по–пустому. Из волостных поверенных не было никого и мириться было не с кем. Однако сказывал он мне, что виделся с ними в Москве и уговорил почти, чтоб они с нами помирились. Всходствие чего и велел он нам подать сказки, что мы при прежних границах своего владения остаемся; каковые сказки в неизвестности о будущем мы тогда и подали.
3–го числа марта происходила у нас печальная процессия погребения Матвея Никитича. Его погребли при нашей церкви снаружи, против алтаря, в правую сторону сажени 3 или 4 от гроба Петра Даниловича Стахеева.
Таким образом лишились и схоронили мы одного из наших товарищей, нашего единовременника, соседа, родственника и приятеля; и как он был последний Кирилловского поколения, то не излишним я почел описать здесь вкратце его кратковременную жизнь, дабы потомки нашей фамилии, да и его собственной, прешедшей в иной род, о том ведали.
Он родился в 1745 году, в то время, когда отец его, Никита Матвеевич Болотов, был подполковником в Киевском пехотном полку и находился у ревизии на Белеозере.
Смолоду был он ребенок, подающий о себе великую надежду. Отец его, не жалея труда и убытков, обучил его по–немецки и по–французски, и будучи потом полковником в Троицком полку, имел к тому вожделенной случай.
Могу сказать, что он около 13–тилетняго возраста был завидной ребенок и я сам, видев его около сего времени; завидовал, что он обеими сими языками лучше говорил, нежели я. Со всем тем прочее воспитание его было не очень хорошо.
Отец его был нрава премудреного, слишком своенравен и характера странного, почему и его воспитывал слишком строго и как–то не на людях, отчего и сделался он уже с самого младенчества дик. А как он удалился в отставку и женился на другой жене, то и лодавно воспитание сыну его было дурное.
К вящему несчастию отдал он его доучиваться в московский университет и без всякого за ним присмотра. Тут живучи, имел он случай научиться многому худому, а доброму ничего; и как сие было в самое опасное время его лет и возраста, то нравственность его получила великое себе повреждение.
После того взял его отец к себе, и тут подержав несколько времени в безлюдьи и в загнаньи, записал его потом в гвардию, сию тогда развратницу молодых людей и отправил его в Петербург, не препоручив, также из своенравия, никому из своих приятелей.
Мы не могли тогда довольно надивиться поступкам сего старика ж совершенному нерадению его о своем сыне, которой у него один только, и был. Он так мало об нем старался, как бы вовсе ему отец не был.
Сие было причиною, что он и в гвардейской службе не имел никакого успеха, и как будучи воспитан на безлюдьи, и там от всех бегал и удалялся, то и был от всех презираем и забвен.
Наконец умер отец, и он сделался после его наследником. Тогда, вырвавшись, как птичка из клетки и получив достаток в руки, пустился он во все шалости. К вящему несчастию отпросился он на год домой.
Я старался сколько мог тогда поставить его на путь истинной, но не имел в том успеха, и все мое благоприятство, ласки и дружество к нему не помогло нимало. К несчастию, попался он в когти двум своим двоюродным братцам, гг. Елагиным.
Сии, будучи люди молодые и не слишком усердные последователи добродетелям, наставили его на все доброе. Первое их дело было отвлечь его совсем от меня, и как сие им удалось, то ввели они его во все пороки, молодым людям свойственные. Он впал в пьянство, мотовство и распутство и производил в доме такие дела, о которых я, нехотя посрамить его памяти, умолчать должен.
