В тот же день случилось у нас в доме одно странное происшествие. Водка, которую обыкновенно пред обедом пивала теща моя, будучи чистою, вдруг сделалась мутна и солона, а отчего — того найтить и открыть было не можно. Как в таких случаях человек склонен ко всяким подозрениям, то не освободились и мы от того: легко можно было заключить, что водке самой собою соленою сделаться никак было не можно, и надобно кому–нибудь быть, кто б в нее сию соль положил.
Также заключали мы, что соли сей нельзя быть простой, а какой–нибудь наговорной, или того хуже, отравленной каким–нибудь ядом. Известность, что подлость наша склонна к таким бездельничествам и такими наговорными вещами имеет обыкновение людей портить, или к милости преклонять, приводило нас в пущее сумнение. Я сам, каков ни тверд в таких случаях, и как мало ни верил таким вздорам, однако встревожился и тем паче, что сия соленая водка попала, мимо тещи моей, бывшей у нас в гостях, Марье Семеновне Шелимовой. Она первая сие приметила и приведена была тем в превеликую трусость, даже до того, что принуждена была сесть ложку меду.
Я не мог оставить сего дела без исследования и принужден был употребить при том даже строгость против тех, на которых было некоторое подозрение; однако отыскать того никак не мог, да и льститься тем было не можно, ибо кто решится сам на себя сказать и признаться в таком проклятом деле.
Совсем тем думали мы, что произошло это от проклятой в челядинцах наших друг к другу ненависти, и радовались по меньшей мере тому, что открылось сие зло благовременно, и что теща моя сей водки не пила. Итак, если подлинно скрывалось в том какое зло, то благодарили Бога, отвлекшего от нас сию опасность.
В последующий день имел я, наконец, давно желаемое удовольствие видеть перевод «Китайской истории» приведенный к окончанию. Признаюсь, что работа сия была долговременная и немалых трудов мне стоившая.
Я начал книгу сию переводить года за три до сего времени и насилу в сие время ее кончил. Правда, хотя я и не всегда за нею сидел, и раза три, четыре работа сия надолго перерывалась, однакож нельзя сказать, чтоб и скоро ее перевесть было можно. Книга в самом деле великовата и я дивился, что имел столько терпения и мог сие великое предприятие привесть к окончанию. После сего потребно было еще много времени к переписке ее набело, чтоб можно было отдать в печать, как то мне сделать хотелось; но как для самого себя было сие уже слишком трудно, то помышлял я комиссию сию возложить на одного из моих мальчиков, писцов, хотя писали они не очень еще хорошо и исправно.
В сей день, продолжая обыкновенные мои с детьми вечерние философические разговоры, начал я им преподавать понятие о душе человеческой и о внутренних в ней происшествиях, или учить излегка телематологии, и сия материя к удовольствию моему казалась им приятна и они ее изряднёхонько понимали.
Нимало почти не уменьшившаяся болезнь жены моей принудила нас около сего времени послать нарочного к лекарю опять за лекарствами; но лекарь сей сначала показался нам весьма добрым и честным человеком, оказался наконец самым негодяем и бессовестнейшею тварью. Он старался только вытеблить {Вытеблить — вырвать.} от нас колико можно более денег, а жене моей не только лекарствами своими не произвел ни малейшей пользы, но болезнь ее и едва ли не умышленно увеличил еще более из единой алчности к корысти и доставил нам бездельническими поступками своими столько досад, что мы раскаивались в том, что с ним связались.
Сей случай увеличил во мне прежнее невыгодное о лекарях наших мнение и подал вновь повод к жалению, что в отечестве нашем врачебная часть была в великом еще несовершенстве и сопряжена с великими недостатками. В тогдашнее время была сия часть несравненно еще в худшем состоянии. Монархи наши не прилагали еще столь много старания о усовершенствовании сей части. Тогда не было и десятой доли сих необходимо нужных людей против нынешнего.
Но, ах! Произошла ли какая существительная польза народу от того, что количество сих людей умножилось вдесятеро перед прежним?
Что пользы от того, что не только столицы набиты докторами и лекарями, но нет ни одного губернского города, где б не было и докторов, и лекарей, и операторов, и акушеров, и повивальных бабок, и управ врачебных; и нет ни одного уездного города, в котором бы не было лекаря и которых бы всех не содержали мы на своем коште и жалованье, — когда и ныне множество больных помирает так же, как и прежде, без всякого призора и подавания им помощи от сих докторов и лекарей; когда и ныне все они, несмотря, что мы их поим, кормим и содержим на наших трудовых денежках, помышляют только о том, как бы нас грабить и карманы свои набивать нашими деньгами, а о истинном помогании нам всего меньше радеют и помышляют!
Что пользы от всего того, когда и ныне в случае постигшей какой болезни и самый дворянин не дозовется к себе лекаря, не имея столько достатка, чтоб ему за приезд и за самое иногда ничто заплатить ему рублей 10 или 25 или еще более! А о подлом народе и говорить уже нечего.
Когда самим нам так отяготительны и дороги становятся их приезды, когда мы за каждое мановение рук их должны платить рублями, а при всем том получать от них очень–очень мало пользы, то чего можно надеяться от них нашей подлости и какого вспоможения ожидать себе от сих корыстолюбцев, не имеющим ни совести, ни сожаления, а помышляющих только о набивании достатками нашими своих карманов?
Истинно! Та польза еще не велика для государства, что все сии господа уездные врачи рыскают беспрерывно по уездам для вырезывания тел убитых, или опившихся, или скоропостижно умерших несчастливцев.
Но, с другой стороны, нельзя нам и обвинять правительство нерадением об нас. Оно, с своей стороны, учинило все, что нужно, и о пользе нашей прилагает наивозможнейшее старание; а вольно самим нам перепортить сей, толико нужный нам народ, и из добрых людей переделать всех бездельниками и негодяями.
Если б сами мы были б осторожнее, не платили б им за сущее иногда ничто бумажками целыми, не насыпали б карманов их за самый малый и ничего не значащий труд полными горстями денег, а платили б умереннее и оценивая дела, труды и старания их лучше, то не были бы и они так избалованы и не сделались такими алчными корыстолюбцами, каковыми они ныне, а получше бы исправляли свою должность. И тогда верно бы не перешло такое множество наших дворянских вотчин и деревень в руки господ докторов и медиков!!
Но я удалился уже от порядка своего дела и время возвратиться к оному.
Желание мое издать перевод моей «Китайской истории» в печать и боязнь, что б кто иной не перевел оную и не напечатал, было столь велико, что я, подумав–погадав и не надеясь на своих писцов, решился пуститься сам на весь труд, с переписыванием набело столь огромной книги сопряженной; и желая поспешить сим предприятием, оставил даже начатое переписывание книги своей «О благополучии» {Полное название — «О благополучии человеческом».}, а принялся около половины января за сие многотрудное дело, несмотря что не имел еще тогда ни малейшего понятия о всех обстоятельствах, сопряженных с печатанием книг, и о всех бываемых при том многочисленных затруднениях, и забыв совершенно, что я не имел еще к тому ни малейшего следа.
