В 1195 году во время весеннего половодья в городе Осере приключилось страшное наводнение. Вода начисто смела две рыбацкие деревеньки и разрушила почти все деревянные постройки в городе, не пощадив даже донжон местного барона. Огромная и, как казалось, неприступная, башня рухнула точно поверженный великан, унеся жизни хозяйки замка, двоих ее маленьких детей и более двух десятков слуг.
Через год новое наводнение обрушилось на весенний Париж, где были снесены два каменных моста, размыто кладбище и разрушены почти все деревянные постройки. Дошло до того, что самому королю с его многочисленной свитой пришлось спешно покидать столицу, спасаясь от яростной стихии на горе Святой Женевьевы.
Наконец, в послании к епископу Парижскому папа Целестин III откровенно назвал постигшие Францию несчастия гневом Божьим, обрушившемся на страну, король которой совершил страшное преступление, заточив в монастыре подлинную королеву и откровенно живя с любовницей. Папа полагал, что Господь в своей милости, возможно, еще сжалится над Страной лилий, если Филипп Август прекратит упорствовать, отталкивая свою законную жену – Энгебургу Датскую.
Ураганы, наводнения и проливные дожди, идущие в среднем по сорок дней, что не могло не вызвать страха у верующих, порождали недород. Голод косил целые провинции, и чтобы хоть как-то выжить, люди уходили в разбойники. И если в городах правители еще могли как-то уберечь жизни и имущество людей, то за пределами крепостных стен творилось полнейшее беззаконие. Разбойники собирались в шайки, внушающие ужас, и выжигали целые деревни, хватая все что попадалось под руку, насилуя, убивая и уводя в плен.
Участились грабежи монастырей и храмов, так как золотая и серебряная церковная утварь неизменно привлекала разбойников, надеющихся хоть таким образом выжить. Монахи и приходские священники жаловались своим епископам, а те в свою очередь обрушивали с аналоев анафемы на виновных:
– Да будут прокляты презренные воры, живущие и умирающие; стоящие, лежащие и сидящие; вкушающие пищу и пьющие любые напитки! Да будут прокляты расхитители церквей и убийцы мирных монахов – в полях, лесах, лугах, пастбищах, горах, равнинах, деревнях и городах! – Считалось, что проклятие достигало грабителей именно в момент произнесения этой формулы, потому священники перечисляли весь возможный перечень мест, где могли находиться преступники. – Пускай их жизнь будет краткой, а имущество разграбленным! Пусть неизлечимый паралич поразит их глаза, чело, бороду, глотку, язык, рот, шею, грудь, легкие, уши, ноздри, плечи, руки и чресла! Да будут они подобны страдающим от жажды оленям, преследуемым врагами! Да станут их сыновья сиротами, а жены обезумевшими вдовами! [11]
Ответом стали нападения на монастыри, где сорвиголовы отбирали самых молодых и крепких монахов, сковывали их по рукам и ногам и, нещадно избивая по дороге, гнали для продажи в рабство. Всю дорогу несчастные услаждали песнопениями своих новых хозяев, пока не прибывали в места, где уже поджидали перекупщики рабов. На невольничьих рынках монахи неизменно шли по восемнадцать су, так как людей на продажу было много, а кормить их и охранять никто долго не собирался. Непроданных же пускали на мишени для тренировки новичков.
Монашек насиловали и также продавали за малые деньги в обозные шлюхи и в самые дешевые веселые дома. Цена на них колебалась – от одной кружки кислого вина до полбочонка за штуку, иногда удавалось выручить и приличные деньги.
Врываясь в монастыри, разбойники забавлялись катанием на колоколах и осквернением алтарей, которые превращали в ложа разврата или отхожие места. Их шлюхи одевались в дорогую церковную одежду, мастеря себе из алтарных покровов роскошные плащи. Разодевшись таким образом, они устраивали дьявольские мессы, где самой невинной забавой было метание в распятого священника топоров на меткость, или надругательство над монашками, которых перед тем, раздев донага, заставляли танцевать прямо в церкви.
Анафемы не приносили ощутимой пользы, и если где-нибудь в стычке удавалось заколоть главаря разбойников и перевешать часть его людей, то на их место тотчас же вставали другие – еще ужаснее и свирепее. Причем слава некоторых из них затмевала славу доблестных рыцарей, так что желающие защитить свои земли и имущество от посягательств орудующих в тех краях шаек были вынуждены брать к себе на службу тоже разбойников, за хорошую плату охранявших вверенные им деревни, монастыри, крепости и церковные приходы. В свободное от службы время такие «защитники» нападали на соседние владения, жгли и бесчинствовали, скрываясь в случае опасности за стенами охраняемых ими поселений.
Народ не просто возроптал – он потребовал, чтобы Филипп Август подчинился воле римского папы и восстановил в правах королеву Энгебургу, не то Господь сотрет Францию с лица земли.
Глава 34
Папа умер, да здравствует новый папа! Или греховный совет настоятельницы
За широкими стенами монастыря изнывали от холода и лишений фрейлины опальной королевы. В отличие от свободных жителей городов в монастырях было не принято употреблять много крепкого вина, поэтому все страдали от холода. В самый лютый мороз матушка Катерина обморозила себе пальцы рук и слегла с сильным жаром, оставив свое место в библиотеке Энгебурге.
Ветер то и дело перелистывал страницы старинной рукописи, которую мать-настоятельница доверила королеве переписывать, он норовил сбросить книгу со стола и растерзать ее на мелкие кусочки. Несколько раз переворачивалась чернильница, так что, в конце концов, Энгебурга отказалась от мысли выполнить намеченное на сегодня.
Рядом с прачечной улетело только что развешенное у стены белье. Рухнула крыша лечебницы. Травяной склад был частично развеян по ветру, а частично залит хлынувшим с неба ливнем. Но все это было не самым страшным, что только могло произойти в ту жуткую зиму.
Вдруг пришло сообщение о том, что в Риме на девяносто третьем году жизни скончался папа Целестин III. Мать-настоятельница и сестры дни и ночи напролет читали заупокойные молитвы. Энгебурга и ее девушки присоединяли свои голоса к общему хору.
Однажды в конце мессы мать-настоятельница велела Энгебурге следовать за ней. Привыкшая не перечить ей, королева, опустив голову, прошла вслед за дородной матроной.
– У тебя почерк лучше, чем у сестры Катерины, а ведь ее я считала непревзойденной мастерицей, – взяв со стола книгу «Житие святого Марка», знакомую Энгебурге по последним месяцам работы, констатировала мать-настоятельница.
Королева молча поклонилась.
– Папа-то наш, Целестин, преставился. Разумеешь ли об чем я?
