Читаем без скачивания Бухта Анфиса - Лев Правдин

— Да чего там все на руководителей валить! — распалился вдруг ученик. Он уже вошел в комнату. — А мы-то сами что? Читаем вон, чего написано на плакатах, да посмеиваемся.

— Ты — комсомол, ты и начни! — проворчал черноусый.

— А я и начал. Запишите, товарищи корреспонденты, мою фамилию. Я от своих слов не отопрусь…

— Мы тоже комсомольцы, — сказал Милана. — Имей это в виду.

— Поимею, — ответил ученик.

И снова Артем и Милана поднимались по этажам строек, разговаривали с рабочими, с завскладами, прорабами, бригадирами. Милана отличалась превосходной способностью мгновенно завязывать знакомства и развязывать языки. Только благодаря этой способности и удалось записать столько различных мнений — о работе, о снабжении материалами, о простоях и прочих строительных делах — и в такой короткий срок.

Попутно Артем обогатился различными полезными сведениями о личной жизни многих своих знакомых и незнакомых. Все это Милана выбалтывала с милой непосредственностью наблюдательного ребенка, который никак не может понять, для чего взрослые дяди и тети все это делают. Слушая ее болтовню, он так и не понял, кто же она: сообразительная девчонка или многоопытная женщина. Скорей всего девчонка, очень довольная, что нашла себе товарища по плечу, с которым можно поболтать на равных. И которым можно командовать. Но эта последняя возможность Артемом пока не ощущалась. Конечно, она — девчонка.

Такое убеждение окрепло, когда они вечером возвращались домой. Шел седьмой час. Уже стемнело, и начал моросить очень мелкий дождичек. Милана стояла на заасфальтированной площадке, зевая и подрагивая от холода, куталась в его пиджак и говорила:

— Спать хочу, умираю прямо на месте. А ты?

Артем и сам не заметил, когда и как у них возникли такие дружеские отношения, что он уже тоже говорил ей «ты» и называл Милей.

Тускло светил фонарь, окруженный радужной сеткой дождевой пыли. Далеко в темноте светились окнами ряды деревянных домиков и бараков. Совсем как в деревне. Только неподалеку, немного в стороне, пылала огнями фабрика-кухня, напоминающая празднично освещенный пароход на большой ночной реке.

Потом они долго ехали в пустом трамвае. Миля дремала, доверчиво положив голову на плечо Артема и трогательно посапывая. Проехали деревянный мост, долго стояли у диспетчерской. Отсюда до Артемова дома рукой подать, но он даже и не пошевелился. Ее тяжелое теплое тело, сонно прижавшееся к нему, не пробуждало в нем никаких желаний, кроме какой-то смутной тревоги, смешанной с гордостью. Прожит изумительный день, с которым не хочется расставаться. И ему почему-то вспомнилась «неизвестная девушка», чей портрет висит у него в комнате. Хотя при чем тут она, этого он не понимал.

На запотевших стеклах заиграли многочисленные огни — вагон свернул с главной улицы и побежал к городскому парку. За секунду до своей остановки Милана вскочила, бодрая, как будто и не дремала.

— Зайдем к нам? — спросила она у своего дома.

— Слишком много для одного дня.

— Смешной ты. Разве когда-нибудь бывает много? Нет, просто ты рассудительный. Ужасно. Ну, пока!

Глядя, как она легко и стремительно побежала через дворовый скверик, он снова подумал: «Совсем девчонка. А та, „Неизвестная“?..»

Да, Артем был потрясен, впервые увидев свой очерк на газетной полосе. Он запомнил свою рукопись, истерзанную синим карандашом Агапова, и свое полное равнодушие к дальнейшей ее судьбе. Его первый очерк. Со смешанным чувством недоверия и страха он взял еще влажный оттиск только что сверстанной полосы. Три полные колонки. На месте рисованного заголовка и фотографий пока еще белели пустые прямоугольники, но Артем представил себе, как это будет выглядеть, когда газету напечатают. Честное слово, все выглядело так солидно и внушительно, что он наконец отважился приступить к чтению.

Для того чтобы успокоиться, он прибегнул к испытанному средству: надо просто взглянуть на все со стороны и посмеяться над самим собой. Но на этот раз ничего, не вышло. В голову пришло только одно сравнение — он, наверное, похож на курицу, которой подсунули утиное яйцо, и вот она с удивлением посматривает, что же такое она высидела. Слабо. Как видно, с юмором ничего не получилось — плохо дело. Утешаться розоватой надеждой, что гадкий утенок, может быть, окажется лебедем, — кислый юмор.

Прочел. У него заколотилось сердце. Все получилось очень убедительно и даже интересно. Все мысли и слова были его, А. Ширяева, как значилось под заголовком. Словно ничей карандаш и не коснулся их. А те мысли и слова, которые были вычеркнуты, о них А. Ширяев сгоряча и не вспомнил. Это пришло потом, когда вышла газета и ее прочел Ширяев-старший.

Но это было потом, а в этот день Артем так и не смог отделаться от легкого обалдения и смутной надежды, что гадкий утенок, может быть, проявит какие-нибудь лебединые признаки. Растерянность, надежда, тревога — все это вместе вызывает тот нестерпимый зуд, от которого одно спасение — стихи, и только лирические. Артем, выбирая самые тихие улицы по дороге домой, начал привычно рифмовать: «снова» и «в бору сосновом», «вон как» и «амазонка», «восход» и «моих забот», из чего можно было заключить, что стихи рождались вполне лирические.

Очнулся, только наткнувшись на свои ворота. Он уже привык, возвращаясь домой, замечать темную гладко причесанную голову среди ранних астр и поздних гладиолусов. Нонна. Очевидно, в общежитии все еще не навели порядка. Он проходил мимо, уверенный, что она его не замечает.

Когда погода портилась, Нонна переходила заниматься в столовую, и тут, конечно, она уже не могла не заметить Артема, но, и отвечая на его приветствие, она почти не отрывалась от конспектов и учебников.

Она появлялась в доме, как кошка, которую никто не замечает и держит только потому, что без нее не обойдешься. Так думал Артем, потому что он не видел, когда она приходит или уходит. Наверное, она просто возникает и пропадает, как в сказочном фильме.

В этот день, вспомнив слово, данное матери, Артем попробовал заговорить с ней, чтобы она не подумала, будто он недоволен ее пребыванием в доме.

— Трудно учиться? — спросил он сочувственно.

Она подняла голову и, кажется, усмехнулась. Артему стало неловко за то, что помешал.

— Я подумал… Вы так много занимаетесь…

— И вы подумали, что я — тупица?

— Да нет: вы же любимая ученица отца.

— Вот для того и надо много заниматься.

Сказала и так посмотрела на него, будто спросила: «Еще вопросы есть? Если нет, то до свидания!»

Он вспыхнул.

— Желаю удачи, — приветственно помахал рукой, — в труде и в личной жизни!

Уже в коридоре его настиг ее смех, как ему показалось, обидный. Любимая ученица! Зубрила, видать, по всему. Зубрила и зануда. Никогда отец не любил таких, это всем известно. Хотя в свое время и сам считался любимым учеником профессора западной литературы. И не только профессора, но и его дочери, на которой он женился, как только закончил университет.

Любимая ученица! История повторяется? Да нет же! Не может отец думать… Конечно, нет… Какая ерунда иногда приходит в голову!

Окончательный разговор

Выполняя свое обещание, Тамара Михайловна поехала к матери Андрея Фомича, когда, по ее расчетам, того не было дома. Это она нарочно так подгадала, чтобы поговорить без помех, по делу, которое она наметила себе. Только по делу. Тамара Михайловна никогда не отличалась той сентиментальностью, которую зачастую принимают за сердечность. Сочувствовать попусту не умела. По душам-то с ней не разговоришься — это все знали, и некоторые считали себялюбивой и расчетливой, но все очень ее уважали за ту высокую порядочность, с какой она относилась ко всякому делу и к своему врачебному делу в особенности. Тут она была беспощадна. Она любила здоровых детей, но больных просто обожала, отдавала им всю себя, свое время, знания. Могла бы отдать и жизнь, если бы была уверена, что от этого больной ребенок станет здоровым. Она и от других требовала такого же отношения к делу и никому никогда не прощала равнодушия и была беспощадна к тем, кто осмеливался нарушать ее предписания.

Она выросла в старинной интеллигентной семье, где отношение к своим обязанностям и безоговорочное выполнение данного слова считалось главной доблестью. И поэтому, если она обещала Андрею Фомичу поговорить с его матерью, то уже никакие препятствия ее остановить не могли бы. Да, собственно говоря, никаких непреодолимых препятствий и не было, кроме одного — очень далеко пришлось ехать.

Когда-нибудь здесь раскинется новый городской район — к этому все идет, а пока успели построить только несколько больших домов, фабрику-кухню и больницу. А дальше, до самого горизонта, шла необъятная равнина, изрезанная оврагами, изрытая старыми, давно заброшенными шахтами, поросшая кустарником и редкими соснами-одиночками. Вот тут, неподалеку от больницы, вдоль разбитого шоссе, ведущего на аэродром, стояло несколько старых бараков. Где-то в одном из них и жили Андрей Фомич и его мать Маргарита Ионовна.