Читаем без скачивания МЕДВЕЖАТНИК ФАРТА НЕ УПУСТИТ - Евгений СУХОВ

Последняя фраза показалась Херувимову знакомой и напоминала не то лозунг, не то девиз. Только вот чей, он вспомнить никак не мог.

— А что за организация? — осторожно спросил он.

— Как, вы еще не догадались? — удивился Михаил Афанасьевич, вскинув белесые брови. — Наша организация называется партия социалистов-революционеров, — в упор глядя на Херувимова, продолжил Коробко. — А я имею честь быть членом Совета партии при ее Центральном комитете.

— А-а, — протянул Херувимов. — Понятно.

— Ну, и каково будет ваше решение? — с интересом посмотрел на надворного советника Михаил Афанасьевич. — Сами понимаете, долго ждать мы не можем. К тому же иметь в рядах нашей организации бывшего полицейского пристава Петербурга, с его связями и опытом, весьма полезно. Полагаю, рядовым членом партии вы пробудете недолго и вскоре станете одним из руководителей какого-либо комитета нашей партии, скажем, Казанского. Что вы на это скажете?

— А вы знаете, я согласен, — произнес после недолгого раздумья Херувимов.

И правда, лучше быть средней руки партийным функционером, нежели стоять колом с выпученными глазами и раздувшимся животом на дне реки с привязанным к ногам камнем.

Так началась партийная жизнь бывшего пристава Тверской части Москвы надворного советника Херувимова, в результате которой он и стал старшим следователем Казанской Губернской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем, рекомендованный на это место влиятельным членом ЦК партии социал-революционеров Михаилом Афанасьевичем Коробко.

Воистину, неисповедимы пути Господни.

Чем только не приходилось заниматься эсеру Херувимову в эти десять лет членства в партии! Сколько экспроприаций, называемых эсерами-боевиками «эксами», было подготовлено и разработано при его непосредственном участии, да так тонко, что комар носу не подточит! Это благодаря его опыту и стараниям полицианты после очередной «эксы» не могли найти ни одной мало-мальски значащей улики, которая помогла бы вывести на след злоумышленников, и лишь беспомощно разводили руками после очередного налета на магазин или богатую лавку.

Это он научил партийных экспроприаторов, как следует заметать следы, конспирироваться и уходить от слежки.

Это его непосредственная заслуга в том, что за все прошедшие годы его группа лишь единожды «прокололась» на «эксах», да и то потому, что один из функционеров оказался предателем, чего никогда нельзя исключить в многочисленной организации.

Однажды, в марте шестнадцатого года, в Третью полицейскую часть Казани с утра выстроилась очередь возмущенных обывателей. У многих из них в руках были почтовые конверты с письмами, представлявшими вырванный тетрадный лист в линейку. Содержание писем тоже примерно было одинаковым:

«Милостивый Государь! Если вы не позднее как сего дня до обеда не соизволите положить в вазу у фотографического павильона Мухиной в Державинском саду 250 рублей, вам грозит неминуемая смерть.

Мы не шутим.

«Черные валеты».

В письмах варьировались лишь суммы — злоумышленник-шантажист где-то просил 50 рублей и 100, а где-то 500 и 1000 — и места, куда надлежало их принести.

— А где я им тыщу-то наберу? — возмущался господин в котелке, потрясая подкинутым письмом. — О чем думают эти злодеи, я что им, мильонщик?!

Пристав части принял всех, причем двоим посетителям пришлось налить из графина воды, а почтенную даму, похожую телосложением на циркового атлета Журто, даже приводить в себя нашатырным спиртом в таком количестве, что после этого в кабинете пристава потом целый день пахло то ли кошачьей мочой, то ли общественным нужником.

Собственно, в этом деле все было ясно, и пристав, велев переодеться в статское, отправил городовых следить за упоминаемыми в письмах вазой, можжевеловым кустом возле горелой березы близ ограды Кизического монастыря, могильной плитой с чугунным крестом на Арском кладбище по четвертой аллее, третьей на левой стороне от входа и дуплом расщепленного дуба в Панаевском саду.

Около 9 часов вечера городовой увидел, что к вазе подходит, опасливо озираясь, молодой человек и опускает в вазу руку. Увидев, что в другой руке молодого человека револьвер, полицейский не решился подойти к нему и, как велел пристав, выстрелил в воздух.

Тотчас невесть откуда появился еще один городовой, и оторопевший молодой человек был задержан.

Злоумышленником-шантажистом оказался сын известного в Казани заводчика Батурина Константин, осьмнадцати годов от роду и уже как два года принадлежный к партии социалистов-революционеров. При обыске у него был найден револьвер «Бульдог», заряженный пятью пулями, и несколько черновиков писем, начинающихся словами «Милостивый Государь!».

На вопрос пристава, он ли посылал письма с угрозами по почте, Костик ответил, что да, он.

— А кто-нибудь принуждал вас к этому? — спросил пристав.

— Нет, — ответил Батурин-младший и добавил: — Я не виноват.

— А кто виноват, Александр Пушкин? — задал риторический вопрос пристав, используя вот уже несколько десятков лет популярную в среде учителей и полицейских фразу.

— Нет, — серьезно ответил сын заводчика. — Виноват Максим Горький…

Впоследствии, когда пристав припугнул его, что ношение оружия и шантаж потянут на судебном следствии годика на три, Костик поплыл и раскололся, признавшись, что пошел на преступление не только под впечатлением прочитанных сочинений пролетарского писателя Максима Горького, но и по заданию члена Казанского комитета партии социалистов-революционеров товарища Херувимова, снимающего квартиру на Грузинской улице в доме Александрова.

На квартиру этого «товарища» ночью был послан полицейский наряд. Однако опытному эсеру удалось уйти. В то время когда полицианты входили в его спальню, Херувимов, выбравшись на улицу через окно, уже перелезал через забор во двор Художественной школы, стоявшей рядом. Затем он залез по наружной лестнице под крышу и зарылся в опилки, что были насыпаны в специальные деревянные желоба для паровой системы отопления школы.

Утром он пробрался на конспиративную квартиру и залег там «на дно». Тогда он никак не думал, что ему еще раз придется зарываться в опилки на чердаке Художественной школы, опасаясь уже не ареста, а белогвардейской пули.

Глава 18. НЕОЖИДАННОЕ ОСВОБОЖДЕНИЕ

Ноги сделались ватными и едва слушались. Елизавета еле спустилась по ступенькам в подвал, не помнила, как вошла и бухнулась на свое место.

Ее о чем-то расспрашивали, дали пить и даже укрыли невесть откуда взявшимся одеялом.

Ее стал бить озноб. Она то покрывалась потом, то ей становилось холодно, и тогда чьи-то руки подтыкали под нее одеяло и успокаивающе гладили по голове.

Разбудил ее звук открывающегося засова.

— Внимание, поверка! Отвечать сразу и громко, — услышала она рявканье надзирателя. — Годнев?

— Я.

— Шабаршин.

— Присутствует.

— Гусев.

— Я.

— Дмитриева.

— Туточки.

— Симолин.

— Так расстреляли же профессора, — произнес кто-то угрюмо.

— Молчать! Родионова. Родионова!

— Тебя, что ли? — спросила Лизавету сердобольная женщина, что с самого появления в подвале Губчека опекала ее.

Лиза едва заметно кивнула.

— Здесь она, — отозвалась за Лизавету женщина.

— Набоков.

— Я…

После поверки к ним бросили юношу с книгой и седенького старичка благообразного вида, успевшего ударить одного охранника тростью, а другому плюнуть в лицо, пока его вели по ступенькам в подвал. Он беспрестанно ругался матом, да так, что подвальные сидельцы, а народ здесь собрался всякий, таких сочных оборотов никогда и не слыхивали. Обоих — юношу и деда — посадили «за корректирование стрельбы с чехословацких пароходов».

Юноша непонимающе мигал огромными голубыми глазами и прижимал к себе книгу, будто в ней было его спасение, а дед, выпустив пар и получив внушение от старушки-акушерки, что-де негоже так ругаться, ибо «среди нас есть женщины и одно духовное лицо», брезгливо опустился на гнилой пук соломы и утих.

— Ну, как ты? — спросила Лизавету женщина, погладив ее плечо. — Чего эти изверги с тобой там сотворили?

Вместо ответа Лизавета натужно улыбнулась и спросила:

— Как вас зовут?

Женщина потрогала лоб Елизаветы, тревожно нахмурилась:

— Жар у тебя девка… Лизкой меня зовут, Елизаветой то есть.

Лиза улыбнулась снова.

— Здорово, и меня зовут Елизаветой.

— Да ну? — удивилась женщина. — Значит, мы тезки?

— Тезки… Спасибо.

— За что? — снова удивилась женщина.

— Ну, за заботу. За одеяло вот…

— Пустое, — отмахнулась женщина. — Чай, не звери, как эти, — кивнула она в сторону двери.