Основной закономерностью в жизни России-Евразии, по мнению П. Н. Савицкого являлась «периодическая система ритмов» ее истории, вытекающая из географических особенностей данного месторазвития. Как географ, он выделял целый ряд «уникальных» особенностей пространства России – Евразии: «флагоподобное» расположение основных почвенно-ботанических и климатических зон, широтно-полосовое членение территории данного месторазвития, широтное простирание горных хребтов, окаймляющих евразийскую степь и пустыню, но самой среди них выдающейся, по мнению евразийского геополитика, являлась «периодическая и в то же время симметрическая система зон»[655].
Последняя проявляется, в частности в том, что изменения, например, почвенно-ботанические, на крайнем юге (безлесье пустыни) симметричны изменениям на крайнем севере (безлесье тундры). А климатические интервалы, охватывающие лесную и степную зоны, распределены по пространству «Срединного материка» ритмично. Савицкий подчеркивал, что «нигде в другом месте старого Света постепенность переходов в пределах зональной системы ее «периодичность» и в то же время «симметричность», не выражены столь ярко, как на равнинах России-Евразии»[656]. Данный аргумент оспаривал географ Б. Одинцов, задаваясь логическим вопросом: «если признать болота севера аналогичными солонцам – болотам юга, то как согласовать с симметрией те случаи, когда и болота, и солонцы встречаются в одной зоне?»[657].
Тем не менее, представление о географической симметрии и периодичности пространства России подкрепляло, как казалось Савицкому, основное положение его концепции – представление о «периодической системе сущего», согласно которому, не только природные явления (в качестве подтверждений Савицкий приводил пример «периодической системы химических элементов», «периодической системы климатических зон»), но и все социальные, политические, экономические и прочие явления приобщены к выявленной им географической «упорядоченности» и ритмике[658].
В первую очередь, это относилось к области исторической науки, что нашло отражение в сформулированном Савицким своеобразном евразийском геоисторическом постулате: «Периодической системе зон России-Евразии отвечает периодическая ритмика ее истории»[659]. Отталкиваясь от данного утверждения, евразийский мыслитель разработал уникальную в своем роде периодизацию русской истории, теорию «малых циклов».
Следует подчеркнуть, что, несмотря на то, что Савицкий придавал универсальный характер данному геоисторическому методу (выведение исторических закономерностей из свойств ландшафта) в пространственно-временном отношении (т. е. для любой страны, любого периода), конкретизировал его только применительно к истории России, в рамках процесса исторической эволюции евразийского месторазвития.
Согласно «периодической системе сущего» история России состоит из ритмически чередующихся периодов «подъема» и «депрессии», как проявлений смены организационных идей[660]. В евразийской философии, организационная идея есть «предопределенная способность материи к организации и самоорганизации»[661], «основной движущий фактор или эйдос исторического процесса», некая «властная», государственническая, а для России-Евразии имперская идея, «владеющая материей и движущая ею»[662].
Соответственно «подъем» истории обусловливался реализацией организационной идеи, а «депрессия» – ее провалом. В представлении Савицкого данная система универсальна (применима как к Киевской Руси, так и к Новейшей отечественной истории), с той лишь оговоркой, что содержание организационных идей, «устремления, которые их пронизывают», с ходом истории меняются.
Помимо метафизических определений «подъема» и «депрессии», каждому из этих периодов присущи целые группы или, как отмечал Савицкий, «пучки» признаков. «Подъем» характеризовался «временем усиленной экономической деятельности, «эпохой ставки на сильных», которые «реализуют свою волю к бытию»[663]. Такими «сильными», носителями организационной идеи, могут быть, в зависимости от периода, и наследственные монархи, и дворяне, и «энергичные работники колхозов». Это время активной внешней политики, экономического роста, социальной стабильности.
«Депрессия» же характеризовалась как «время уступок слабым»[664]. Это периоды социальных потрясений, политических распадов, экономических кризисов.
Чередование «подъемов» и «депрессий», обусловливалось состоянием организационной идеи: реализовавшись в материальном мире, она истощается, «терпит ущерб», что приводит к ее «провалу» или «депрессии», но со временем, «при накоплении экономических сил» вновь наступает «подъем».
Период, охватывающий время «депрессии» и «подъема», в концепции Савицкого определялся как «малый цикл». Так, для периода Московского Царства 1538–1632 гг. «малый цикл» составлял 27 лет, а сами циклы прерывались 10-летними «переходными периодами» или «преддепрессиями», когда инерция подъема еще не исчерпана, но появляются «депрессионные» признаки[665]. Данные положения П. Н. Савицкий отразил в следующей таблице, которую впервые представил общественности в Праге в конце 1930-х гг. в своем докладе «Социально-экономические циклы раннего Московского царства»[666]:
Таблица 1
Движение истории в рассматриваемой концепции не было абсолютно равномерным. Процесс развития российского пространства в новое более высокое организационное качество (например, централизованное государство) может вызвать явление «векового подъема». Савицкий обозначил им период 1453–1533 гг., когда складывались предпосылки для возникновения Московского царства. В 1957 году Петр Николаевич был убежден, что «ранняя социалистическая эпоха будет таким же вековым подъемом»[667]…
Применительно к новейшей отечественной истории[668] ритмика в количественном отношении изменялась, что нашло отражение в следующей таблице, составленной Савицким[669]:
Таблица 2
Как видно из данной таблицы, «переходные» периоды исчезли. Таким образом, историческое развитие, согласно данному категорично-жесткому подходу, шло не «волнами», как представлял это Савицкий, а своеобразными зигзагами без восстановительных этапов. При этом исторические «ритмы» империалистической России без каких-либо изменений продолжали пульсировать в государственном теле уже Советской России. Савицкий подчеркивал, что «социальная революция и переход к обобществлению – конъюнктуры, как таковой, не отменяют»[670].
Для классической западной геополитики подобная преемственность была вполне закономерна, поскольку одним из принципиальных ее положений было рассмотрение государства как процесса в истории «жизненных пространств». Следовательно, и содержание государственной жизни в рамках данного подхода полностью зависело от специфики ландшафта занимаемой им территории. Так, Савицкий подчеркивал, что определяющей в историческом развитии государства является «торгово-географическая конъюнктура», тесно связанная с конъюнктурой «технико-экономической»[671].
Поскольку географические факторы относительно постоянны и, как следовало, детерминированные ими экономические конъюнктуры тоже, евразийский мыслитель пришел к выводу, что «социальный переворот не совершает переворота в чередовании конъюнктур. И после революции основная ритмика является тою же, какой она была и в последние десятилетия до революции»[672].
В объяснении исторической «ритмики» современной ему России-Евразии, Савицкий в большей степени руководствовался научными данными статистики и экономики, используя при этом и труды советских ученых[673]. В его работах применительно к данному периоду становится все меньше идеалистических обоснований, больше объективных данных. Поэтому схемы «исторической механики» новейшего времени представляют большую научную ценность, нежели схемы, посвященные более ранним историческим эпохам.
В качестве определения нового «подъема» (при этом Савицкий подчеркивал, что, прежде всего, подъема экономического) евразийский теоретик приводил суждения К. Маркса о промышленном подъеме. Так, началом нового «подъема» считался момент, когда «основной показатель промышленной жизни переходит через грань, отвечающую максимуму предыдущего периода расцвета, чтобы достигнуть нового гораздо более высокого максимума»[674]. Это время «промышленного переоборудования страны», интенсивных геолого-разведывательных работ, отсутствия безработицы и т. д.[675] Но главным показателем «подъема», определяющим всю меру его признаков, по мнению эмигрантского экономиста, являлся рост накоплений в промышленности[676]. Причем, источник этих накоплений: будь то иностранный капитал или внутренние ресурсы, здесь не играл никакой роли.
