Анализируя директивы к составлению второго пятилетнего плана, П. Н. Савицкий пришел к выводу, что «проект «второй пятилетки» увял, не успевши расцвесть»[732]. Он считал утопичным представление коммунистов о том, что вторая пятилетка сможет обеспечить утроение норм душевого потребления при одновременном росте промышленности, поскольку «в советской жизни эти начала прямо антагонистичны»[733]. По его данным, в расчете не по государственным, а коммерческим ценам, уже в 1934 году Советская Россия находилась «в фазе острой инфляции», а «денежное хозяйство в стране находится в состоянии разложения»[734]. Подтверждение такой «натурализации хозяйственного оборота» Савицкий усматривал во введении несколькими годами ранее сельскохозяйственных заготовок, которые, по его мнению, являлись прямыми налогами[735]. А в 1936, 1937 гг. «несомненные, хотя и ослабленные признаки депрессии» СССР евразиец видел в том, что «производство средств производства во многих случаях развивается медленнее, чем производство средств потребления»[736].
Предполагалось, что коммунисты будут стараться продлить промышленный подъем, запустив в ход «факторы нормализации»: эмиссию, делать «ставку на сильных» при проведении коллективизации. Кстати, Савицкий признавал, что многие из них были введены советским руководством, начиная с перехода в 1932 г. к «нео-нэпу», который оценивался им позитивно. Но, отмечая, что «уступки колхозам необходимы, чтобы вытащить их из той ямы, в которую они попали в годы сплошной коллективизации», Савицкий считал их недостаточными, полагая, что необходимо шире заинтересовать колхозника в результатах его труда[737].
Среди реализованных в практике СССР факторов «нормализации» евразийский идеолог указывал также: разгром противников из «левой оппозиции», принятие Конституции 1936 года, Колхозного Устава, возвращение к русским национальным истокам в культуре и т. д. Но все эти меры по преодолению «депрессии» расценивались им как малоэффективные, поскольку они не могли компенсировать нереализованность главного условия «подъема» – рост накоплений.
Советский бюджет первой и второй пятилеток Петр Николаевич представлял в военно-коммунистических формах – как «военный бюджет», полностью сформированный за счет народного потребления и при этом, «не оставляющий в распоряжении власти никаких «военных резервов»» и вообще не позволяющий делать какие-либо накопления[738]. Иными словами, это бюджет обреченной на катастрофу экономики.
В этой связи, единственным действенным средством для продления подъемного развития народного хозяйства СССР евразийский теоретик считал широкое привлечение иностранного капитала, как в виде кредитов, так и в форме концессий[739]. При этом, оговаривалось, что «удачная деятельность иностранных концессионеров возможна только в том случае, если будут обеспечены условия для нормальной работы русских предпринимателей», то есть при условии восстановления их частнособственнических прав[740]. В противном же случае, «при подавлении отечественного частного сектора», привлечение иностранных капиталов, по мнению Савицкого, означало установление «режима капитуляций»[741]. Еще раз подчеркнем, что решающая роль в представленном варианте «оздоровления» советской экономики отводилась иностранному капиталу.
Нельзя не отметить, что такой подход противоречил разработанной Савицким же концепции России-Евразии, как «экономически самодовлеющего континента-океана». Но сам Петр Николаевич уверял в своих публикациях, что предлагаемая им мера будет иметь своим следствием лишь «мобилизацию имеющегося основного капитала», но никак не восстановление капитализма, что определялось им как «злостная контрреволюция»[742]. Более того, «рекапитализация России», по мнению Савицкого, была «неприемлема в социально-политическом смысле, невозможна и в чисто хозяйственном отношении; народное достояние вложено в национализированный сектор, его денационализация немыслима за отсутствием тех кадров русских капиталистов, которые могли бы перенять государственную промышленность не в форме экспроприации народного достояния»[743].
Следует отметить, что применительно к собственно евразийской политике, то есть на случай прихода к власти в СССР Евразийской партии, стратегия экономических действий менялась кардинально. Так, в одном из писем к главе белградской группы евразийцев В. А. Стороженко Савицкий уверял его, что можно обойтись без иностранных займов, «ведь, все-таки, представить себе не можете, какие внутренние ресурсы уже мобилизованы»[744].
Поскольку советская власть была далека от понимания «циклической природы экономических процессов» и не создавала «требуемых иностранными капиталистами правовых и конституционных гарантий концессионных договоров», все «факторы нормализации», задействованные в СССР, рассматривались как временная мера – «депрессия» неминуема: «подъем порождает диспропорции между покупательной способностью населения и средствами к ее удовлетворению. Поэтому вождям «генеральной линии придется восстановить единый и свободный рынок, дабы ликвидировать товарный голод»[745]. А это, как отмечено выше, ознаменует собой начало депрессии. Такой вывод был очень важен для евразийцев в практически-политическом отношении.
Выстроенная Савицким «периодическая система» ритмов русской истории рассматривалась и как стратегия действия. Это вытекало из специфического понимания евразийцами, стремящимися к власти в СССР, сути политических процессов. Своеобразно трактуя К. Маркса, Савицкий был убежден, что «определенным образом объясняя мир, можно стремиться к его изменению»[746].
Не только «осмысление всего, что пережито за последние десятилетия» входило в цели евразийцев[747]. «Прозревая глубокий смысл революции», они собирались «готовить следующую ее фазу»[748]. В представлении Савицкого, познание логики русской истории позволяет повлиять на нее, через использование «фактов-пророчеств». Одним из них и было «пророчество» о «депрессии» в Советской России: «Полоса подъема (первого пятилетнего плана – А. М.) придет к концу, подобно тому, как сменялись упадком предыдущие полосы «подъема». Тогда-то наступит критический момент для организуемого коммунистами промышленного строительства. Тогда-то нужно ждать изменений в политической ситуации, в обстановке, в которой протекает в настоящее время (1931 год – А. М.) осуществление пятилетнего плана»[749]. Под «политическими изменениями» подразумевался приход к власти Евразийской Партии, которая уже с начала 30-х ставила своей задачей «быть готовой к действию в этот (кризисный для Советской России – А. М.) момент»[750].
§ 2. Геополитика национального перерождения советской власти или «вторая фаза революции»
2.1. «Капитало-коммунизм» в социально-экономической сфере
Как отмечалось выше, центральное место в теории России-Евразии, еще на стадии ее формирования в годы Гражданской войны, играло уникальное геополитическое обоснование неизбежности термидора в Советской России. Организующая сила пространства, по мнению П. Н. Савицкого, определяет хозяйственное развитие, а политические силы как бы надстраиваются или перестраиваются, в соответствии с его (пространства) «исторической необходимостью». Преемственность внешнеполитических форм Российской империи обусловливала и преемственность внутриполитической и экономической ее организации. Таким образом, прогнозировался возврат к принципам хозяйственно-экономической жизни страны, воплощенным, по мнению П. Н. Савицкого, в столыпинской России. Эти принципы рассматривались как «евразийские», то есть как наиболее подходящие для поддержания жизни Империи в пределах ее границ.
В эмиграции эта теория получила логическое завершение. Так, в своей статье «Экономические планы большевиков в оценке буржуазного сознания» (Прага, февраль 1922 г.), которая не была опубликована из-за резких возражений П. Б. Струве, Савицкий утверждал, что «если большевикам суждены хозяйственные успехи, если экономическая жизнь России действительно начнет восстанавливаться при них, это значит, что, сознательно или несознательно, на практике они отказываются от тех хозяйственных принципов, во имя которых они первоначально выступили, и прибегают к началам, формулированным «вульгарными», «буржуазными» экономистами»: к различению хозяйствующих трудящихся-субъектов по степени их личной хозяйственной годности, к установлению связи между хозяйственной деятельностью индивида и ее результатом, связи, которая находит свое завершение в институте собственности»[751].
