Читаем без скачивания Том 3 - Жюль Верн

В эту минуту Якита с дочерью и отец Пассанья вышли из дому. Минья была в слезах, но глаза ее матери были сухи, движенья тверды и решительны.

Якита медленно подошла к Маноэлю.

— Выслушайте меня, мой друг, — проговорила она. — Я долж­на сказать вам то, что велит мне моя совесть.

— Я слушаю вас, — ответил тот.

Якига посмотрела ему прямо в глаза.

— Вчера, после разговора с моим мужем, Жоамом Дакостой, вы подошли ко мне и назвали меня «матушкой»; вы взяли за руку Минью и назвали ее своей женой. Прошлое Жоама Дакосты уже не было для вас тайной, вы знали о нем?

— Знал, — ответил Маноэль, — и да накажет меня Бог, если я колебался хоть одну секунду!

— Пусть так, Маноэль, но тогда Жоам Дакоста еще не был арестован. Теперь положение изменилось. Пусть муж мой ни в чем не повинен, но он в руках полиции, тайна его разглашена. Минья — дочь человека, приговоренного к смерти...

— Минья Дакоста или Минья Гарраль — не все ли мне рав­но! — пылко воскликнул Маноэль.

—      Маноэль!.. — прошептала девушка.

—      Матушка, если вы не хотите ее убить, назовите меня сы­ном! — сказал Маноэль.

—      Мой сын! Дитя мое! — только и могла проговорить Якита, и слезы, которые она сдерживала с таким трудом, градом покатились по ее щекам.

В эту страшную ночь никто из них не сомкнул глаз.

Глава III Взгляд в прошлое

Смерть судьи Рибейро, в чьей поддержке Жоам Дакоста не сомневался, была для него роковым ударом.

Рибейро знал Жоама Дакосту еще в ту пору, когда молодого служащего алмазных копей судили за похищение алмазов, а сам Рибейро еще не стал главным судьей в Манаусе. Будучи всего лишь адвокатом в Вилла-Рике, он взял на себя защиту обвиняемого перед судом присяжных и, изучив дело, принял его близко к сердцу. Подробно ознакомившись с протоколами допросов и показаниями свидетелей, Рибейро пришел к глубокому убеждению, что подза­щитный обвинен несправедливо, следствие шло по неверному пути.

Тем не менее, несмотря на все его способности, на все приложен­ные усилия, адвокату Рибейро не удалось убедить присяжных. На кого мог он направить их подозрения? Если допустить, что Жоам Дакоста, имея возможность известить грабителей о времени от­правки груза, не сделал этого, тогда кто же? Служащий, сопрово­ждавший конвой, погиб вместе с солдатами и потому был вне подозрений. Все обстоятельства дела говорили не в пользу Жоама Дакосты.

Рибейро защищал его горячо и искренне, но ему так и не удалось спасти своего подзащитного. Присяжные заседатели поддержали все пункты обвинительного заключения. Жоама Дакосту осудили за преднамеренное убийство, без каких-либо смягчающих вину об­стоятельств, и приговорили к смерти.

Осужденному не оставалось никакой надежды на спасение. Но в ночь перед казнью, когда виселица уже стояла на площади, Жоаму Дакосте удалось бежать из тюрьмы... Остальное читателю известно.

Двадцать лет спустя адвокат Рибейро был назначен главным судьей в Манаусе. Узнав об этом, скрывавшийся в Икитосе беглец решил начать хлопоты о пересмотре своего дела. Уверенный, что позиция адвоката не изменилась, после того как он стал судьей, Жоам решил добиться оправдания. Еще одно обстоятельство по­буждало его действовать не откладывая.

Задолго до разговора с Якитой он понял, что Маноэль любит его дочь. И не сомневался, что не сегодня-завтра молодой врач сделает предложение. Мысль о том, что дочь его выйдет замуж под чужим именем, что Маноэль Вальдес, думая породниться с семьей Гарралей, породнится с семьей Дакосты, осужденного на смерть беглеца, — эта мысль была ему нестерпима. Нет! Будь что будет, но брак дочери не должен совершиться при тех же условиях, что и его собственный!

Но ведь обстоятельства не позволяли ждать: старый фермер умирал, он протягивал умоляющие руки к нему и к дочери... Жоам Дакоста промолчал, брак совершился, и молодой муж посвятил свою жизнь счастью той, что стала ему подругой.

«В тот день, когда я сознаюсь Яките во всем, она простит меня! — твердил себе Жоам. — Она ни на минуту не усомнится во мне. Но если я по необходимости обманул ее, я не обману честного человека, который хочет войти в нашу семью, женив­шись на моей дочери. Уж лучше я выдам себя властям и покончу с этой двойной жизнью!»

Много раз собирался Жоам Дакоста рассказать жене о своем прошлом. Признание готово было сорваться с его губ, когда она просила показать ей Бразилию, спуститься с ней и с дочерью по течению Амазонки. Но у него не хватало мужества.

Но в тот день, когда уже не осталось сомнений во взаимной любви Маноэля и Миньи, он отбросил все колебания и начал действовать.

В письме судье Рибейро он открыл имя, под которым скрывал­ся, место, где он живет с семьей, и заявил о твердом намерении отдать себя в руки правосудия: пусть его оправдают или приведут в исполнение несправедливый приговор суда, вынесенный в Вилла-Рике.

Судья Рибейро, получив неожиданное письмо, погрузился в раздумья. На него возложена обязанность наказывать преступ­ников, а тут преступник сам отдается в его руки. Этого подсудимо­го он когда-то защищал и не сомневался, что тот осужден неспра­ведливо. В ту пору, если бы у него была возможность, он бы сам помог Жоаму бежать!.. Но то, что сделал бы тогда адвокат, вправе ли позволить себе судья?

«Бесспорно, да! — сказал себе Рибейро. — Совесть велит мне не оставлять этого честного человека. Теперешний поступок Дако­сты — лишнее доказательство его невиновности, доказательство моральное, ибо он не может представить иных, но, быть может, самое убедительное из всех!»

С того дня между судьей и Жоамом Дакостой завязалась тайная переписка. Прежде всего Рибейро посоветовал своему подопечному соблюдать осторожность, чтобы не повредить себе каким-нибудь необдуманным шагом. Судья должен отыскать ста­рое дело, перечитать его, просмотреть заново все документы. Необходимо узнать, не обнаружены ли в Алмазном округе какие- то новые данные, имеющие отношение к тому преступлению, не арестован ли за прошедшие двадцать три года кто-нибудь из соучастников. Не получено ли новых признаний или полупризна­ний?

Среди тяжелых испытаний для Жоама Дакосты было большим утешением убедиться, что его адвокат, ставший теперь главным судьей, по-прежнему уверен в его невиновности.

Когда жангада была готова к отплытию, он написал судье следующее:

«Через два месяца буду у вас и отдам себя в руки главного судьи провинции».

«Приезжайте!» — коротко ответил Рибейро.

В пути он почти все время сидел запершись в своей комнате и писал, но не торговые счета, а воспоминания, названные им «История моей жизни», собираясь вручить их судье как материал для пересмотра дела.

За неделю до своего ареста, который мог ускорить, а мог и разрушить его планы, Жоам Дакоста послал со встреченным на Амазонке индейцем письмо судье Рибейро, уведомляя его о своем скором приезде.

В ночь накануне прибытия жангады в Манаус судья Рибейро умер от апоплексии. Тогда донос Торреса возымел свое действие. Жоам Дакоста был арестован в кругу своей семьи, а старый судья уже не мог его защитить...

Воистину ужасный удар! Но, так или иначе, жребий был брошен и путь к отступлению отрезан.

Глава IV Моральные доказательства

Приказ об аресте Жоама Дакосты, скрывавшегося под именем Гарраля, отдал помощник главного судьи Висенте Жаррикес. Этот низкорослый угрюмый человечек после сорока лет службы в уго­ловном суде отнюдь не сделался доброжелательнее к подсудимым. Он разобрал так много уголовных дел, судил и осудил так много злоумышленников, что невиновность любого подсудимого заранее казалась ему невозможной. Разумеется, он не судил против сове­сти, но совесть его обычно не поддавалась ни уверениям обвиняе­мых, ни доводам защиты. Как многие председатели суда, он не давал воли чересчур снисходительным присяжным.

Но Жаррикес отнюдь не был злым человеком. Вспыльчивый и непоседливый, любитель поговорить, он принадлежал к таким людям, о каких говорят: «Себе на уме», — и на первый взгляд казался смешным: на щуплом теле большущая голова с копной всклокоченных волос, заменявших ему судейский парик, острые, как буравчики, глаза, на редкость проницательный взгляд, круп­ный нос, которым он, наверное, шевелил бы, если б умел, и уши, как будто нарочно оттопыренные, чтобы ловить даже самые отда­ленные звуки, неуловимые для обычного слуха. Его беспокойные пальцы, как у пианиста, упражняющегося на немой клавиатуре, без устали барабанили по столу, над которым возвышался его непропорционально длинный торс, когда он сидел в председатель­ском кресле, то скрещивая, то вытягивая свои короткие ножки.