и, во-вторых, мне удалось сдержать свою ярость из-за того, что меня обманули, ровно настолько, чтобы задуматься, почему София держала что-то подобное в секрете от меня.
Контракт.
Я заставил ее подписать его, и она согласилась, поверив тогда, что мы никогда не будем спать вместе. Конечно, полагая, как и я, что даже если бы мы это сделали, то не захотели бы делать это больше одного раза, чтобы скрепить сделку и удовлетворить мое любопытство. Веря, что у нас никогда не разовьются чувства друг к другу, что нашим единственным чувством будет глубокое, определенное желание жить настолько раздельно, насколько это возможно.
В нашем будущем, которое мы могли бы предвидеть, не было никакой отчаянной, страстной ночи. Никаких свиданий на крыше или секса в стольких комнатах дома, сколько мы могли себе позволить. Не было никакого неистового совокупления после того, как она застукала меня за дрочкой, слишком погруженного в удовольствие, чтобы рационально подумать о том, что могло произойти.
Тогда, я уверен, ей казалось невозможным, что ей когда-либо придется делать такой выбор. И я был так уверен в выбранном пути, счастлив в своей холостяцкой жизни, доволен тем, что никогда не стану отцом, доволен тем, что буду занимать эту должность до тех пор, пока ребенок Франко однажды не сможет занять свое место, как мы все договорились.
Но теперь все изменилось.
Теперь я хочу свою жену. Я хочу, чтобы она была рядом со мной, чтобы развить в ней эту силу, чтобы сделать нас силой, с которой будут считаться. Я хочу, чтобы она была в моей постели, моя, настолько полностью привязанная ко мне, чтобы никто никогда не забрал ее. Я хочу, чтобы она была в безопасности, и наш ребенок… Я хочу, чтобы наш ребенок был жив и здоров. Способный унаследовать династию, которую я отчаянно пытаюсь сохранить во время этого конклава.
С этими новостями возможность, которая пришла мне в голову в постели с Софией, возможность того, что мафией правит линия Романо, а не Росси, потенциально может стать реальностью.
Ваша жена беременна.
Конечно, она не знает, что я уже думал обо всем этом. Но сейчас, насколько ей известно из контракта, я хочу, чтобы она немедленно прервала беременность. И если она мне не сказала, это значит, что она тоже хочет нашего ребенка.
Но хочет ли она и меня тоже?
Ее действия в последнее время говорят о том, что она хочет. Но я не уверен, насколько это правда, а насколько просто для того, чтобы сбить меня с толку, пока она не придумает, что делать с ребенком.
Поэтому она пыталась убежать?
Даже если отец Донахью не скажет мне всей правды, я знаю, что должен с ним поговорить. Мне нужна некоторая ясность в отношении того, что делать дальше. Потому что я никогда не чувствовал себя таким потерянным. Как бы сильно я ни скучал по своему отцу, я не часто переживал его потерю так остро, как сейчас.
Я скучал по нашей дружбе больше, чем по его советам, для этого у меня был Росси, который наставлял меня и давал советы. Но сейчас у меня нет ни того, ни другого, и прямо сейчас я бы все отдал за то, чтобы мой отец сидел здесь, говорил мне, что я должен делать, и отвечал на вопрос, который больше всего волнует меня.
Что насчет Франко?
Я знаю, что он будет далек от того, чтобы радоваться за нас, но эта новость приведет его в ярость. Он рассчитывает на то, что его ребенок с Катериной вступит во владение, когда меня не станет, на создание собственной династии. Мысль о том, что его узурпируют, ему не понравится, особенно учитывая нынешнюю напряженность между нами. Не то чтобы его это сильно волновало, и я не думаю, что Катерина была бы зла из-за этого. На самом деле, я думаю, она, скорее всего, была бы рада, что ее ребенок не унаследует все это, особенно учитывая, что это отняло у нее и мать, и отца.
Я вспоминаю, как разговаривал с Катериной в больнице и как она сказала, что хочет мира, потому что они с Франко уже пытаются завести ребенка. Она уже может быть беременна, и я знаю, что если это так, то будет еще труднее удержать Франко от сумасшествия, когда он узнает, что София беременна. Я не уверен, какие у меня есть варианты. Я мог бы уйти в отставку и уступить место Франко, позволив ему начать свое правление сейчас, а не опосредованно через своего ребенка в один прекрасный день. Но каждая частичка меня восстает против этой идеи. Меня втолкнули в эту роль, но после всего, что я сделал, всего, что я выстрадал, лишаясь всех частичек своей души, которые я продал, чтобы заполучить и сохранить это, я чувствую, что заслужил свое место. И идея передать это ребенку моей крови, вместо того чтобы позволить моему наследию умереть вместе со мной, внезапно опьяняет.
Но сначала София должна довериться мне.
Я вхожу в церковь и вижу отца Донахью на одной из передних скамей. У него на затылке шрам, и когда он оборачивается, чтобы посмотреть на меня, когда я иду по проходу, я вижу шрам и у него на лбу. К счастью, мой удар кулаком в челюсть, похоже, не нанес ему серьезных повреждений.
— Отец. — Я почтительно склоняю голову. — Не могли бы вы уделить мне немного своего времени?
— До тех пор, пока это не пойдет по второму кругу, да. Конечно. — Его ирландский акцент сегодня звучит немного сильнее, и это напоминание о том, что отец Донахью не один из нас, не часть итальянцев, которые управляют этим городом. Иногда это вызывает беспокойство, но сегодня это приносит облегчение. У него нет личной заинтересованности в этом, кроме как консультировать меня.
— Прости, что ударил тебя. — Я убеждаюсь, что он слышит извинение в моем голосе, потому что я говорю серьезно. — Это было опрометчиво с моей стороны.
— Ты был в плохом месте. Я могу это понять. — Священник указывает на скамью. — Проходи, Лука, садись. Скажи мне, что у тебя на уме. Я вижу, что на тебя что-то давит.
Я не хожу вокруг да около. Как только мы усаживаемся, отец Донахью выжидающе смотрит на меня, и я все выпаливаю:
— София беременна.
Выражение удивления на лице священника недостаточно искреннее, чтобы одурачить меня.
— Лука…
Я поднимаю руку.
— Не утруждай себя нарушением своих клятв ложью, говоря, что ты не знал. Не
