— Зачем? — спросил Джура.
— Этот камень делает железо крепким, — так, не совсем точно попытался объяснить Юрий.
Подумав, Джура вышел и скоро вернулся с куском железной руды. — Откуда? — спросил Ивашко.
Джура насмешливо сделал широкий жест.
Они возвратились к остальным.
— Я объяснил аксакалу, — сказал Муса Ивашко, — что мы преследовали басмачей, грабящих народ. А он все интересуется, как мы прошли через пропасть. Я говорю — по снежному мосту, а он уверяет, что никакого моста не было.
— Ты им скажи, — ответил Ивашко, — что мы преследовали бандита Тагая и что он погиб. Скажи ему, что, если у них когда-нибудь появятся басмачи, пусть расправятся с ними сами. Скажи, что басмачи — это те, кто помогает баям держать народ в темноте и невежестве, как рабов. Это те, кто приносит бедность, слезы и несчастья…
Муса говорил долго, но Джура не все понимал и не всему верил. Он давно знал из рассказов аксакала: раз человек с ружьем и не охотник — значит, это басмач, угоняет чужие табуны скота, грабит купцов. Эти пришельцы вооружены — значит, они басмачи и гонятся за другими басмачами. Первые награбили, вторые отбирают. — Мы комсомольцы, — продолжал переводить Муса. — А в Коммунистический Союз Молодежи вступают самые смелые из молодых. Они ничего не боятся — ни врагов, ни трудных дел. Комсомольцы хотят все знать и все уметь, чтобы сделать жизнь народа счастливой. А это нелегко, и коммунисты — старшие братья комсомольцев — направляют их на верный путь. Сейчас мы учимся и воюем с басмачами и помогаем отбирать у богачей земли и скот, чтобы ими сообща могли пользоваться трудящиеся. Кто не работает — тот не ест…
Последнее Джуре понравилось. Значит, аксакалу тоже надо будет работать и наравне со всеми есть гульджан.
— Это все хорошо, — сказал Джура, хитро прищурившись, — но почему гости одеты в простые овчины, а не в горностаевые или лисьи халаты? Плохие вы, наверно, джигиты, если не только бедным, но и себе не смогли достать хорошую одежду.
— Настоящий джигит не о себе думает, а обо всем народе. Когда весь народ одет — и он одет, когда весь народ сыт — и он сыт. А кто думает только о своем благополучии, тот мелкий человек. — Муса разошелся. — Хорошо за горами! Сядем в железную кибитку на колесах. Вы не знаете, что такое колесо? Это такая круглая штука, она катится… Не понимаете? — Он покатил по кошме пиалу. Присутствующие не поняли и недоверчиво засмеялись. — А ещё есть другая вещь, называется кино. Придешь ночью в большую кибитку, в сто раз больше этой…
— В ханскую? — подсказал Кучак насмешливо.
— Правильно, в ханскую: мы отобрали у ханов кибитки. Так вот, смотришь на белую стену, а кругом большевистские светильники горят, огонь в них холодный, белый, и когда его тушат, так не дуют на огонь, а только нажимают пуговку в стене. Понимаете? А на стене, — продолжал Муса, — тени живых людей бегут, стреляют, по саду гуляют, пьют и едят.
— Вай, вай, вай! — закричали в испуге старухи. — Он чародей, он может вызывать тени умерших людей. Может быть, его подослали снежные люди?!
Джура сердился и исподлобья смотрел на пришельцев. В его душе боролись зависть и недоверие.
Аксакал беспокоился. Ему было не по душе, что на пришельцев обращено такое внимание всех жителей кишлака и что страна, откуда они приехали, может показаться лучше его родного кишлака Мин-Архар. Смутно он представлял себе опасность, которая таилась в словах комсомольца Мусы. Если Джура и Кучак захотят отправиться в другую страну и покинут родные горы, что будет делать он, дряхлый и беспомощный старик? Искандер, стараясь казаться равнодушным, кивал головой и приговаривал: «Знаем, знаем, нас не удивишь», хотя о многом он слышал впервые.
Муса рассердился:
— Аксакал все знает, так пусть и расскажет.
Наступило молчание. Все с нетерпением ждали. Старик начал говорить:
— Нет молодца, который не тосковал бы о своей родине, равной в его глазах священной Каабе. Белый сокол в неволе грустит по своей стае, вспоминая, как парил в заоблачной синеве. Нет мужа, который не заботился бы о безопасности рода своего; нет птицы, которая не заботилась бы о гнезде своем.
Аксакал говорил неспроста: он хотел удержать молодежь от необдуманных поступков и поднять свой авторитет. Каждый может гнуть молодые деревья на свой лад, только старый согнутый ствол выпрямить нельзя. Аксакал рассказывал сказки о какой-то неведомой стране — так казалось обитателям кишлака. Но гости кивали головой в знак того, что все это им хорошо известно. Пятый раз Айше подливала в светильник нефти, а аксакал все говорил. В речах старика было много непонятного, но Джура поверил, что где-то наяву существует эта сказочная страна.
Все слушали затаив дыхание. Аксакал говорил о летающем железном ковре.
— Это аэроплан, — пояснил Муса.
— Есть плавающая кибитка… — продолжал аксакал. — Пароход, — вмешался Муса.
— Только, — закончил аксакал, — это все далеко за горами, а глупые киргизы, которые прельстятся этими чудесами и бросят родной кишлак, пойдут туда, — поплатятся головой. Даже гости наши подтвердили, что я все знаю. А я знаю ещё больше. — И он искоса посмотрел на Джуру.
— Отвечай, старик, — сказал Муса, — где ты видел все то, о чем рассказываешь? Почему ты убежал в эти безрадостные горы? Бай ты или мулла?
— Здесь я родился, здесь и умру. Ниоткуда я не бежал и никуда не убегу. А показали мне все это арвахи — духи… — Давно это было? — спросил Муса.
— Много лет назад… — И, помолчав, старик добавил: — Был у нас Идыге. Батыр был. Такой батыр раз в сто, раз в триста лет родится. Однажды пошел на охоту. Очень далеко. В чужие горы забрел. Большой водопад увидел, пить захотел. Стал у водопада на колени, чтобы напиться, вдруг сверху вместе с водой упал зеленый плод. Полез Идыге наверх. Долго лез Идыге, чуть не пропал. Влез в гору и видит — глубоко внизу большой лес. Там людей с белым лицом встретил. Они его у себя оставляли, но не захотел Идыге. Домой пришел, сладких красно-зеленых плодов принес… Много рассказывал мне… — Эх, аксакал, ты рассказываешь так, как будто видел все это собственными глазами! — опять усомнился Муса.
— Пусть я буду проклят и не есть мне мучной лепешки! — прошамкал старик, ломая лепешку дрожащими костлявыми пальцами. — Всю жизнь прожил я в этих горах.
Искандер после небольшого молчания шепнул Джуре несколько слов. Джура швырнул шапку в сторону, крикнул что-то Бабу, и собака принесла ему шапку. Джура крикнул ей что-то еще, и Бабу умчалась. Вскоре она за халат втянула упирающуюся старуху. — Идыге нас научил, видите: что скажем — собаки всё делают, — важно сказал аксакал. — Он сам все умел. Беркуту крикнет — беркут лисицу ловит. Барс у него был. Барсу прикажет — барс для него кииков в горах добывает. Идыге у самого хозяина зверей любимцем был. Великий батыр был Идыге. Все знал и все видел. Старик кряхтел от волнения, смахивая слезы ногтем. Вдруг гости услышали тихое пение. Это пел Кучак. Внимание гостей и молчание аксакала ободрили певца: его робость исчезла, голос окреп. Муса с радостным удивлением слушал знакомые каждому киргизу стихи о Манасе.[17] Ивашко не мог уловить смысл песни, но мастерское исполнение увлекало помимо воли. Некрасивый, маленький Кучак преобразился, он даже стал как-то выше ростом. Кучак прекрасно владел голосом и умел мгновенно перевоплощаться. Он бил рукой наотмашь, как саблей, делал пальцами очки, вытирал слезы, вязал узлы, гнусавил, подражая говору богатого купца, воздевал руки к небу, хватался за сердце, махал руками, как бы взлетая, говорил в кулак, зажимал уши, гладил бороду и «играл» плечами, танцуя на месте. Он то тихо говорил, то заунывно пел. Он делал вид, что стреляет, отбивается, прикладывал ладонь, всматриваясь в даль. Это была песня-спектакль. Быструю скороговорку сменял торжественный речитатив. Зрители видели перед собой то мрачного злодея, то добродушного старца, то влюбленного юношу.
