Потом мальчик представлял, что закончит обучение и откроет собственную лавку. Уж получше, чем у дядьки Евсея, чтоб никакими зловонными мясниками по соседству не воняло.
Затем, пообщавшись с другими мальцами в округе, уразумел, что ничему-то новому он у дядьки не учится. Тот всё по старинке обувку делает и чинит — ножом, молотком, иглой да дратвой*. Сплошь дешёвые сапоги да рабочие ботинки. Иные клиенты редко водятся. А ведь в Москве столько примечательной обуви!
Трошка, поднабравшись учёности у других подмастерьев, сочинил себе игру. Идёшь по улице и смотришь только на ноги, а остальную внешность уже сам додумываешь. И так занимательно оказалось! Через несколько месяцев он почти безошибочно мог по обуви определить, кто там наверху.
Вот щёлкают хромовые «венские» штиблеты — чёрные, на двойной подошве, с медными крючками. Видать молодой франт, намедни из Европ. Рядом с ним семенят женские туфельки шеврет* цвету «бордо» — одна перекладинка, стальная пряжка, испанский каблучок-рюмочка. Барышня — наверняка малорослая и миловидная. А вот важно ступают огромные яловые сапоги с американским лаком. Такие купцы или фабриканты уважают.
В общем, много интересного в Москве, и всё — за пределами дядькиной лавки.
Трошка медленно жевал калач, только что купленный за пятак, и наблюдал с Устьинского моста, как разгорается на востоке небо, как солнечные лучи красят дома в оранжевый и розовый, вспыхивают на восьмигранниках церковных куполов и отбрасывают блики на воду. Яуза нынче разлилась широко. Большое половодье — не то, что в прошлом году.
Пятачком от щедрот одарил лавочник, которому Трошка спозаранку вернул чинёную обувь. На чай, мол. На чай — значит, дядьке Евсею знать не обязательно. Оно-то, конечно, лучше было приберечь копеечку, но когда ещё выдастся такое солнечное и тёплое утро? И калачи у лоточницы так вкусно пахли. Так что ученик сапожника, поборов сомнения, смаковал нехитрое лакомство и радовался заре, размышляя о будущем.
Может, на фабрику пойти? Фабричных Трошка часто встречал — одеты они всяко получше были. И видно, что «ведьмой» не битые. Да возьмут ли его, такого мелкого и нескладного?
Или на Хитровку* податься? Она вон рядом, за мостом начинается. Там таких, как Трошка, много — кто от хозяина сбёг, кто от отца-пьяницы. Жизнь у них весёлая, воровская, фартовая. Небогатая, но захватывающая.
Возвращаться к угрюмому дядьке таким прекрасным апрельским утром не хотелось совершенно, и Трошка растягивал завтрак как мог, откусывая потихоньку. Что же делать? «Богородица-Матушка, направь, дай знак», — мысленно попросил парнишка, как всегда молил в мудрёных ситуациях.
И Матушка на этот раз вдруг откликнулась.
Среди отблесков восхода на реке мелькнуло что-то светлое. Трошка пригляделся. Белая фигура приближалась, медленно плыла по воде в маленькой лодке прямо к мосту. Ближе, ещё ближе. Паренёк всмотрелся и ахнул. Ангел! Божественная посланница!
Ангельская дева была ослепительна. Утреннее солнце играло на её богатом алмазном венце, щедро рассыпая вокруг сверкающие искры и окутывая голову сияющим нимбом. Невесомое шёлковое одеяние летело по ветру, изгибаясь мягкими волнами, за спиной распластались огромные белоснежные крылья. Лицо ангела сияло небывалой красотой, синие глаза смотрели на мальчика с мягким упрёком и одновременно — с бесконечной, божественной любовью.
Трошка упал на колени, вцепился руками в чугунную ограду моста и заплакал от восторга.
* * *
— Мы ошиблись.
Первое, что малодушно почувствовал Митя, внимательно рассмотрев неизвестное «ангельское» лицо — облегчение. Не Тамара. Не Полина. Значит, и она, и Соня в безопасности.
И тут же себя одёрнул. Не о том думаешь. Ещё одна девушка, пусть и незнакомая, убита. Значит, Визионер передумал? Или ему вообще не нужна была цветочная царевна? Из списка подозрительных лиц на балу никто замечен не был. Выходит, просчитались?
— А поганец вошёл во вкус. Вон, какое шоу устроил, — проворчал Горбунов.
Приплытие «ангела» видели многие. Уж больно эффектное вышло зрелище. На мосту до сих пор толпились зеваки. Возле места, куда отбуксировали лодку с убитой, тоже собрался народ. И репортёры тут как тут. Огласки не избежать.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
— Ты глянь, какая железная дева! — кто-то из полицейских приподнял подол платья барышни, под которым обнаружился металлический каркас. — А я всё думал, как она в лодке стояла и не падала.
— Не Визионер, а инженер прям, — буркнул Семён. — Давайте-ка, ребятушки, освободим её от этой решётки.
С большим трудом барышню отделили от рамы и уложили на дно лодки.
— Глаза-то какие, ты посмотри! Как живая…
— А крылья! Лебяжьи вроде?
— Точно они. Это ж какая трудоёмкая работа.
— Ну надо же, Царица! — подошедший местный городовой вперился взглядом в лицо девушки.
— Царевна, — поправил Митя.
— Не. Это, брат, Царица! Её вся Хитровка под этим именем знает. А по паспорту — Анна Горелых.
— Так она местная знаменитость?
— Ещё какая! Известная на всю округу куртизанка. Девка простая, а замашки барские. Красивая очень. Была, — поправился городовой. — Когда ухажёр с деньгами попадётся — на широкую ногу жила. Пропивала всё — и опять по новой. Непутёвая. Ну, хоть и вправду настоящей Царицей побыла напоследок. Упокой святой Орхус её беспутную душу, — полицейский опустил голову и сложил пальцы пирамидкой.
Митя же, наклонившись, аккуратно отодвинул с шеи убитой край прозрачной фаты. Так и есть. След от укола. Всё, как и раньше. Знакомый почерк.
В Царицын флигелёк наведались чуть позже. Что там флигелёк — убогая деревянная хибара. Дорогие наряды вперемешку с рваным тряпьём. Битый хрусталь и дешёвая косметика. Пустые бутылки с окурками. Въевшийся в несвежее бельё запах табака, спирта и пота. Как можно прозябать в такой грязи? Самарин вспомнил детство. Они с папой тоже жили небогато, но в доме всегда был порядок. Отец на своём примере приучал Митю с малых лет держать в чистоте себя, вещи и жильё. Неплохо справлялись и без женских рук.
А тут… Сыщик считал себя не брезгливым человеком. В начале карьеры, помнится, вывернуло, когда впервые разложившегося утопленника увидел. На войне ещё, когда солдатику рядом голову разорвало, часть на Митю выплеснулась. Впрочем, тогда от неожиданности, скорее, стошнило. А, в общем-то, на службе ко всякой мерзости привыкаешь. Но тут почему-то замутило.
Дмитрий вышел на улицу, вдохнул относительно чистый воздух. Горбунов понимающе протянул свою трубку: «На от, затянись, полегчает». Митя помотал головой.
— Снесут скоро эти развалюхи, — Семён обвёл взглядом хлипкие разномастные постройки вокруг. — Давно пора. Не та уже Хитровка, что в мою молодость. Злачное было место, опасное. То, что сейчас видишь — жалкие остатки. А всё равно живучая Хитровка, как клещ. Вцепилась и держится. Эх, надо было разом с ней покончить, а не отрезать хвост по частям.
Сыщик слушал Горбунова вполуха. Прав старый — хоть Хитровка уже и не та, а концы в воду прятать умеет мастерски. А тут и впрямь в воду получилось, не метафорически. В трущобах и не такие дела проворачиваются. А спросишь кого — никто не видел, не слышал, не знает. Круговая порука.
Митя мысленно представил себе чистоплюя Визионера в этих развалинах. Не сходится. Побрезговал бы. Или он расчётливее, чем представляется? Понял, что с Машей Барышкиной много шума вышло, и решил выбрать девушку попроще?
Одно понятно. Метод расследования «от жертвы» не годится. Пальцем в небо попали, сколько дней и сил потрачено зря.
Нет, лучше рассматривать дело «от преступника». Кто он и чего хочет. Мотив. Возможность. Средства. Если вошёл во вкус, то ради впечатляющего результата может стать не таким осторожным. Ошибётся. Обязательно ошибётся, это лишь вопрос времени.
А мы подождём.
* * *
— Он промахнулся.
Пару дней спустя Вишневский притащил в Митин кабинет «алмазную» корону и лупу.
— Еле обнаружил.
Тяжёлая серебряная корона, снятая с убитой девушки, выглядела помпезно и вычурно. Скорее, не корона даже — кокошник в русском стиле, щедро усыпанный драгоценными камнями.
