Читаем без скачивания Воины Крови и Мечты - Желязны Роджер Джозеф

Я вломился в какой-то проулок между домами и наскочил на генерала Фуджимото, стоявшего во весь рост в штабной машине с откинутым верхом и японским флагом на капоте. Он размахивал стеком, посылая на расправу с забастовщиками большой отряд подкрепления, но внезапно, замерев на полужесте, уставился на меня с выражением, которое становилось что-то очень распространенным в этой части города. Направив на меня стек, он выкрикнул: «Ты!». Затем, слегка опустив стек: «Сабли!», а затем повернулся к отряду и крикнул: «Убить его!»

Излишне упоминать, что уткнувшиеся мне в живот сабли были отнюдь не бутафорскими, поэтому я решил, что разумнее будет дать деру. Ныряя в ближайший переулок, я прикинул, что моя удача начинает мне слишком часто изменять: я оказался окруженным целым батальоном солдат, мои собственные соратники воспользовались мной как трамплином, и я в течение нескольких минут наткнулся на двух офицеров, которые единственные во всем гарнизоне Циньдао могли меня опознать. Амулет мистера Пиня, рассудил я, решительно повернулся в сторону инь, поэтому, удирая, я умудрился залезть в карман, вытащить портсигар и одной рукой извлечь амулет. Я лизнул его, спустил крагу на волосатой ноге моего пленника и приклеил к ней бумажный квадратик.

Услышав за спиной приближающийся грохот подкованных ботинок, я заключил, что мой пленник лишь замедляет мой бег, поэтому я сбросил его, а сам припустил с удвоенной скоростью. Когда он грохнулся о мостовую, я услышал его возглас: «Отодокои!», что по-японски означает примерно следующее: «У-упс, кажется, я так навернулся, что надо мной теперь будут смеяться до конца жизни!» Я бы охотно пожалел его в тот момент, если бы не был так занят, усердно жалея сам себя.

Едва сбросив свой живой щит, я тут же услышал звук передергиваемых ружейных затворов, который придал дополнительный импульс моему полету. Затем до меня донесся голос молодого офицера, излагавшего что-то насчет моего сомнительного прошлого — с чем, честно говоря, я не стал бы спорить, но ружейный выстрел оборвал его на половине тирады, из чего я заключил, что бедолага выбрал плохой момент, чтобы встать на ноги, а я выбрал как раз хороший момент, чтобы избавиться от плохого джосса. Мимо меня просвистело еще несколько пуль, но я успел проворно добежать до угла, исполнить поворот на девяносто градусов в стиле Чарли Чаплина, ухватившись за водосточную трубу, и, обнаружив перед собой пустынную улицу, понесся прямиком к свободе.

С Ю-лан я встретился за закате. Она поджидала меня на кладбище с несколькими актерами, которые выглядели словно персонажи героической картины — стояли на страже, сжимая свое бутафорское оружие и вглядываясь в сгущающиеся сумерки глазами, доблестно сверкавшими из-под насупленных бровей… во всяком случае, такими они мне показались. Даже молодой Чиянь был там, гораздо менее заносчивый, чем обычно.

— Ты невредим! — сказала Ю-лан, падая в мои объятия.

— Как баржа? — спросил я, целуя ее.

— Баржа в порядке и мастер Чиянь тоже, — сказала она, высвободив губы. — Мы перенесли место стоянки и после захода луны собираемся выскользнуть из гавани на приливной воде, не зажигая огней.

— А когда луна садится? — спросил я и стал вглядываться в небо, словно искал на нем нечто помимо луны, клонившейся к горизонту.

— Часа через три.

— Я постараюсь как раз в это время устроить диверсию, — сказал я, и она пристально посмотрела на меня.

— Разве ты не едешь с нами?

— Я не могу.

Если бы это было кино, при этих словах мне следовало бы выпятить грудь, как Вэллас Вуд, и патетически указать на землю; в титре, которым сменилось бы изображение, было бы написано: «Мое место здесь». Но на самом деле в этот момент у Ю-лан начал дрожать подбородок, а мне при этом захотелось разорваться на части, и, припоминаю, я начал говорить, что, мол, если их поймают без меня, то они смогут убедить врагов в своей непричастности к мятежу, а если при этом на барже буду я, то их всех подвергнут пыткам и убьют, а я не смогу перенести даже мысли о том, что ей причинят боль. А она сказала, что в таком случае останется со мной устраивать диверсию, а я сказал, что нет, это было бы слишком опасно, а она возразила, что если умирать, так вместе, а я потребовал, чтобы она не молола чепухи, и в итоге нашего разговора мы оба разрыдались, стоя посреди кладбища, а наши товарищи, деликатно отвернувшись, переминались с ноги на ногу и притворялись, что не слышат ни слова.

После того как мы немного взяли себя в руки, я отвел ее в сторонку и рассказал, что в Гонконге у меня есть местечко под названием «Джонни Бродвей», где меня знают как Чан Кунг-хао, и что если она когда-нибудь сможет оставить отца и сына Чияней, то у меня для нее всегда найдется место. Она всхлипнула.

— После революции, — сказала она. — Судя по тому, как разворачиваются события, она не за горами.

— Ты должна написать мне, как только вы выберетесь, — сказал я, а затем подвел Ю-лан к тому месту, где была закопана моя наволочка с серебром, и откопал ее. Сунув несколько горстей в карман, я отдал остальное Ю-лан.

— Чтобы выбраться из этой ловушки, могут потребоваться большие взятки, — сказал я. — Здесь достаточно денег для того, чтобы купить целую флотилию барж.

— Но тебе самому может понадобиться подкупать чиновников, — сказала она.

— Для той ловушки, в которую я могу попасть, — сказал я мрачно, — никаких денег не хватит.

Она поцеловала меня, мы обнялись и издали последний стон отчаяния. Когда я наконец оттолкнул и отослал ее к товарищам, я был готов снова разрыдаться, но вместо этого сел на могильный камень и начал сердито сверлить взглядом сгущающиеся сумерки, пока из-за могил и ивовых зарослей до меня не донесся страстный мотив из «Индейского зова любви». Я попытался ответить, но, боюсь, сдерживаемые слезы не слишком укрепили мои голосовые связки, и я сумел выдавить лишь некое бульканье, которое отнюдь не улучшило моего настроения.

Пару часов спустя я уже вышел за ограду кладбища с парой золотых мечей в руках. Я пребывал в самом кровожадном настроении, потеряв в течение одного дня любимую девушку, деньги и надежду на сценический успех, и был готов выместить все свои разочарования на первом же враге, оказавшемся в пределах досягаемости.

Мне было интересно, произойдет ли нечто вроде фейерверка, когда я впервые по-настоящему дотронусь до мечей, раздадутся ли внезапно бравурные аккорды симфонической музыки, исходящие из невидимой оркестровой ямы, или хотя бы пророческие слова, произносимые глухим каркающим голосом… но ничего подобного не произошло.

Мечи были действительно сделаны на славу, великолепно сбалансированы и весили гораздо меньше, чем я предполагал. Я немного попрактиковался с ними прямо на кладбище, делая прыжки и выпады, и у меня все получалось просто превосходно. Кан Чиянь, который я держал в правой руке, весил побольше, он был предназначен для мощных атак и как нельзя лучше подходил к моим широким плечам и длинным рукам; Мо Йе, которую я держал в левой руке, была бесподобным маленьким фехтовальным мечом, легким и маневренным, рассекавшим воздух с жутким звуком, напоминавшим жужжание осы. Мечи придали мне ощущение спокойной уверенности и мрачной решимости, которое подстегивало меня больше, чем виски с содовой.

Вы можете предположить, что человек, разгуливающий по улицам города с двумя мечами в руках, легко может оказаться в беде, не в моем случае это предположение было бы неверным. Вырвавшись днем из японского оцепления, сотни революционеров рассеялись по всему городу, возбуждая знакомых и горя огнем мести. В городе разразилось настоящее полномасштабное восстание, сопровождаемое погромами и поджогами, и японские власти попрятались. Я недолго думая запустил кирпич в окно ателье и раздобыл себе кое-что из одежды — обычно я не ношу готового платья, но сейчас был особый случай — и, вернув себе облик респектабельного буржуа, направился к японскому офицерскому клубу.

Здесь я застал неприятеля, готовившегося к худшему. Группа солдат рыла на переднем газоне окоп, укрепленный мешками с песком и способный при необходимости выдержать повторение битвы при Ипре. Туповатый с виду рекрут стоял на часах у ворот, охраняя клуб от восставших, которых, разумеется, поблизости не было видно, ибо у них имелось достаточно способов самовыражения помимо нападения на хорошо охраняемый объект. Я засунул мечи в брюки сзади и на негнущихся ногах направился к клубу, изображая из себя бизнесмена, ищущего защиты от восставших. Подойдя к воротам, я с удовлетворением заметил, что часовой украсил свою грудь парой гранат; еще больше меня порадовал тот факт, что штабная машина генерала Фуджимото стояла у дорожки.