Затем он попросил об ответной услуге: не прослежу ли я за тем, чтобы Турцию похвалили за это решение в американской и европейской прессе?
Вернувшись в посольство, я немедленно послал за Тероном Деймоном, корреспондентом Ассошиэйтед Пресс, доктором Ледерером, корреспондентом «Берлинер тагеблатт», и доктором Сэндлером, представителем парижской «Геральд». Я дал им интервью, в котором восхвалял отношение Турции к иностранным гражданам. Также я телеграфировал эту новость в Вашингтон, Лондон, Париж, а также всем нашим консулам.
Едва я закончил с корреспондентами, как до меня дошли тревожные новости. Я договорился о другом поезде, который должен был уйти тем же вечером. Теперь же я узнал, что турки отказываются визировать паспорта тех, кто должен был уехать. После столь искреннего обещания Талаата эти новости меня очень обеспокоили. Я немедленно отправился на железнодорожную станцию. То, что я увидел, еще больше увеличило мою злость на министра внутренних дел. Вокруг ходили обезумевшие люди; женщины плакали, дети кричали, а взвод турецких солдат под командованием низкорослого фата в ранге майора выталкивал людей со станции прикладами ружей. Бедри, как всегда, был там и, как всегда, наслаждался неразберихой. Некоторые пассажиры, сказал он, не оплатили подоходный налог, и по этой причине им не разрешено уезжать. Я ответил, что буду лично отвечать за эти выплаты.
– Я ничего не могу возразить, – со смехом произнес Бедри.
Мы были в полной уверенности, что мое предложение уладило проблему и что поезд уедет вовремя. Но внезапно был отдан приказ, который вновь задержал отбытие.
Поскольку я получил обещание лично от Талаата, то решил найти его и выяснить, в чем дело. Я сел в свой автомобиль и отправился в Оттоманскую Порту, где обычно располагался его штаб. Не найдя там никого, я сказал шоферу, чтобы тот ехал прямо домой к Талаату. Некоторое время назад я навещал Энвера дома. Теперь же у меня появилась возможность сравнить его образ жизни с образом жизни его более могущественного коллеги. Контраст был поразительный. Энвер жил в роскоши, в одном из самых богатых районов города, сейчас же я ехал в один из самых бедных районов. Мы приехали на узкую улочку, по сторонам которой стояли маленькие, грубые, неокрашенные домишки. Только одно отличало эту улицу от остальных в Константинополе – в одном из домов на ней жил один из самых могущественных людей Турции. В начале улицы стоял полицейский, пускавший только тех, кто мог серьезно обосновать свой визит.
Наш автомобиль, как и другие, был оставлен, но, когда мы объяснили, кто мы, тут же был пропущен. В отличие от дворца Энвера с его многочисленными комнатами и прекрасной мебелью дом Талаата был старым, шатким, деревянным трехэтажным зданием. Все это, как я позже узнал, было частью мероприятий, которые Талаат проводил ради своей карьеры. Как и многие американские политики, он нашел себя в роли человека из народа, надежного политика. Он знал, что внезапная демонстрация процветания ослабит его влияние в комитете «Единение и прогресс», большинство членов которого, как и он, поднялись из низших слоев общества. Обстановка в доме полностью соответствовала внешнему виду. Нельзя было даже подумать о восточном великолепии. Мебель была дешевой; на стенах висело несколько грубых картин; на полу лежало несколько потрепанных ковров. Около стены стоял деревянный стол, на котором находился телеграф – средство, при помощи которого Талаат когда-то зарабатывал себе на жизнь, а теперь способ связи с товарищами. В эти беспокойные времена в Турции Талаат иногда лично отправлял телеграфные сообщения!
В этой обстановке я несколько минут ждал большого босса Турции. В нужный момент открылась дверь по другую сторону комнаты, и появилась огромная, быстрая, ярко одетая фигура. Я был поражен тем контрастом, который был между этим Талаатом и тем, с которым я часто встречался в Оттоманской Порте. Это больше не был Талаат в европейском одеянии, обладавший лоском европейских манер. Человек, представший передо мной сейчас, выглядел как настоящий болгарский цыган. На Талаате была традиционная турецкая феска, его огромное тело было облачено в большую серую пижаму. На его круглом лице сияла улыбка. Он был весел и в то же время насторожен. Талаат прекрасно понимал, что за неотложное дело заставило меня прийти к нему домой. Его поведение очень походило на поведение нераскаявшегося хулигана в школе. Он добродушно ухмылялся. Талаат вошел, сел и начал извиняться. Вновь тихо открылась дверь, и в комнату втолкнули смущенную маленькую девочку с подносом, на котором были сигареты и кофе. Потом я увидел молодую женщину, примерно двадцати пяти лет, которая стояла за спиной ребенка, побуждая его войти. Это были жена и удочеренная дочь Талаата. Я уже знал, что, поскольку турецкие женщины никогда не появляются в обществе и не хозяйничают во время приема гостей, они чрезвычайно любопытны по отношению к гостям своих мужей, и им нравилось тайно подсматривать за ними. Мадам Талаат, очевидно, не была удовлетворена этим осмотром, поскольку через несколько минут ее лицо появилось в окне, которое располагалось точно напротив меня. Муж ее видеть не мог ввиду того, что смотрел в противоположную сторону. Так она тихо стояла несколько минут, внимательно наблюдая. Она была дома, и поэтому лицо ее было открыто. Девушка была привлекательна и сообразительна, в то же время было вполне очевидно, что ей очень нравилось со столь близкого расстояния наблюдать за американским послом.
– Талаат, – сказал я, понимая, что пришло время для откровенного разговора, – разве вы не понимаете, как глупо себя ведете? Несколько часов назад вы сказали мне, что решили прилично обращаться с французами и англичанами, и попросили меня проследить за тем, чтобы американские газеты напечатали об этом. Я тут же пригласил к себе корреспондентов и рассказал им, как замечательно вы себя повели. И это по вашей собственной просьбе! Завтра об этом прочитает весь мир. Теперь же вы вовсю стараетесь свести на нет все мои усилия, которые были направлены в вашу же пользу. Теперь вы отказываетесь от своего обещания вести себя прилично. Вы собираетесь сдержать данные мне обещания? Давайте быть абсолютно честными друг с другом. Особенно мы, американцы, гордимся тем, что всегда держим слово. Всегда, независимо от того, идет ли речь об отдельном человеке или о целой нации. Мы отказываемся считать равными себе тех, кто ведет себя иначе. Также вы должны понимать, что мы не сможем иметь с вами никаких общих дел, если я не буду в состоянии полагаться на ваши обещания.
– Это не моя вина, – ответил Талаат. – Нужно винить немцев за то, что поезд был остановлен. Вернулся немецкий начальник штаба и выступил против, утверждая, что мы слишком хорошо обращаемся с англичанами и французами и не должны их отпускать. Он говорит, что мы должны держать их в качестве заложников. Именно его вмешательство остановило поезд.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
