Читаем без скачивания От часа тьмы до рассвета - Вольфганг Хольбайн

«Если бы его не убили и не вырезали вместе с маткой из материнского тела», — добавил я про себя. Цилиндр с неродившимся ребенком начал вращаться у меня перед глазами. Я на несколько секунд сомкнул веки и глубоко и медленно вдохнул и выдохнул, насколько это вообще было возможно при таком запахе и пыльном, сухом воздухе, от которого у меня щипало в носу и в горле. Когда Элен прошла несколько шагов и остановилась, Юдифь потащила меня дальше и остановилась позади докторши, чтобы уставиться на очередной препарат, который высветила Элен, с таким непонимающим выражением лица, что оно вообще казалось лишенным выражения. Карл тоже подошел к нам и рассматривал выставленные препараты одним расширенным от отчаяния глазом, в то время как другой заплывший и покрасневший глаз он мог едва приоткрыть. Его лицо совсем побледнело, и его когда-то розовая, румяная кожа казалась почти прозрачной.

В массивных стеклянных цилиндрах находились препарированные головы. И головы взрослых, но в основном головы детей, и часто такие, которые должны были бы принадлежать близнецам или сестрам и братьям, очень похожим друг на друга. В большинстве случаев из мертвой белой кожи торчали светлые волосы. В основном голубые глаза им оставили.

Я заметил, что инстинктивно перестал дышать, но не стал с этим бороться. Если я задохнусь, будет даже лучше. Потому что не думаю, что когда-нибудь я смогу стать тем же, кем был, каким приехал сюда, а еще потому, что я ни в коем случае не хотел бы быть тем человеком, каким я могу стать после возвращения из этой крепости, после экскурсии по этому подвалу, потому что я никогда больше не смогу получать удовольствие от жизни, хотя бы уже по той причине, что просто не смогу больше спать. Я был готов рехнуться, и совершенно очевидно, что я в лучшем случае мог бы стать наркоманом, ночующим под мостом, потому что я никогда не смогу переработать и успешно забыть то, что здесь случилось, что мне пришлось здесь увидеть и с чем, возможно, еще придется встретиться.

Примерно в половине случаев у этих голов была оставлена невредимой только одна сторона лица, в то время как с другой стороны были удалены либо часть кожи, либо вся кожа, либо разные мышцы и ткани. На некоторых отсутствовала только кожа с половины лица, и можно было видеть оголенные мышцы, а на некоторых была даже удалена часть черепной коробки, так что можно было видеть участки мозга.

— Это… это нетипично, — заметила Элен. Даже она на какое-то время потеряла дар речи, и ей стоило больших усилий снова заговорить. — Обычно такие препараты подготавливают иначе, я хочу сказать, что полностью удаляют кожу, для того чтобы нельзя было узнать лицо умершего… А эти… — она пожала плечами, покачала головой, снова взяла себя в руки, и произнесла следующие слова, за которые я готов был ее убить, а лучше прямо здесь расчленить и рассовать по разным банкам, превратив в такие же вот препараты, — они оставили, чтобы на них можно было посмотреть. Большинство из них довольно красивые дети. Да и проще так, даже наводит на глупые мысли…

Должно быть, она хотела мрачно пошутить, чтобы хоть немного разрядить напряженную обстановку, но это ее высказывание не привело ни к чему хорошему, как раз наоборот. Юдифь, которую я все еще обнимал за плечи, вздрогнула, как будто получила сильный удар по лицу, и в то же мгновение Карл вернулся в сознание, вспомнил, что он все еще вооружен и что он здесь руководит всей ситуацией. Он направил на Элен револьвер и препроводил ее, сверкая сердитым глазом, всего лишь на несколько шагов вперед, для того чтобы она посветила на участок стеллажей, расположенный немного повыше.

Я думал, что ничего хуже уже не может быть, но я ошибался. После созерцания отрезанных детских голов нам предстояло увидеть примерно десяток обезображенных пулевыми ранениями лиц молодых людей, иногда совсем еще юных.

— Это не боевые ранения, — нахмурив лоб, произнесла Элен.

— Почему вы пришли к такому заключению, госпожа Всезнайка? — язвительно произнес Карл, который, слава богу, снова обрел дар речи, и презрительно фыркнул. — Если их фамилии не упоминаются в Кодексе чести, это еще не значит, что они погибли не на войне. Довольно значительная часть погибших во время войны были в очень юном возрасте, насколько я знаю.

— Пулевые каналы, — Элен не поддалась на провокацию хозяина гостиницы, воздержалась от отвратительных замечаний, а ограничилась деловитой профессиональной передачей своих научных знаний. — У каждого образца пулевой канал находится под разными углами, а входное отверстие остается на одном месте. Все пулевые каналы выглядят так, как будто пациенты во время выстрела находились в неподвижном положении, но получили ранения еще при жизни… Но вот тут… — она указала на несколько маленьких записок, которые были приделаны к другим препаратам, на которых не было видно следов выстрелов, — вот, посмотрите.

На одинаковых больших листках были напечатаны изображения соответствующих препаратов, которые еще более отчетливо, чем сами препараты, показывали, по причине каких уродств эти экспонаты были добавлены к этой коллекции. «Гипертелоризм», — прочел я на одном из белых листков, который был наклеен на стеллажную полку под стеклянным сосудом, в котором помещалось кажущееся невероятно плоским человеческое лицо. Глаза были посажены очень далеко друг от друга, переносица была деформирована и аномально широка.

— Врожденный дефект, — прокомментировала Элен. Мне захотелось задушить ее за такое определение: дефект. Было бы правильнее сказать: страдание. Этот человек должен был всю свою жизнь страдать от своего собственного облика, имел, наверное, много других пороков на своем теле, которые, возможно, удалили с него после его смерти, которая, возможно, и не была естественной, и этот человек, вполне возможно, мог быть просто жертвой научного рвения.

— А вот здесь определенно фибросаркома, — пояснила Элен, указывая рукой на ужасную язву, распространившуюся на все безжизненное лицо. — Злокачественная опухоль соединительной ткани с ярко выраженными коллагеновыми образованиями в костях и суставах. А вот здесь, — она осветила лицо лысого человека, которое было полностью сохранено, но было очень морщинистым, прямо сморщенным, — случай Cutis vercitis gyrata, — в ее голосе послышались почти восторженные нотки, — повышенное образование морщин и складок, наблюдающееся преимущественно на коже головы. При этом возникает рисунок, похожий на рисунок мозговых извилин. Этот феномен обычно наблюдается у душевнобольных или у психически лабильных людей.

Она пошла дальше и направилась к ваннам возле стальных дверей в конце стеллажей. Юдифь и я последовали за ней и Карлом, и я подавил порыв ощупать свой лоб, чтобы убедиться, что у меня, так как я уже почти душевнобольной, или уж, по крайней мере, уже давно психически лабильный, еще не образовалась эта Cutis vercitis gyraten плачевное состояние моей измученной души еще не проявилось этими жуткими внешними признаками.

— Это… — Элен остановилась, несколько мгновений внимательно смотрела на стеклянную крышку на средней керамической ванне и наконец низко наклонилась вперед, чтобы стереть рукавом ее страшно дорогого костюма лежащий на ней толстый слой пыли. Она с отвращением поежилась, как будто надкусила кислый лимон, и на лице ее появилась гримаса. — Ничего подобного я еще никогда не видела, — с отвращением произнесла она.

Мне следовало обратить внимание на это предостережение. Передо мной стояла опытный, невозмутимый хирург и в ужасе смотрела на содержимое керамической ванны в покинутом анатомическом музее нацистских времен, при этом ее и без того очень светлая кожа абсолютно потеряла всякий цвет, Я видел, как задрожал конус света, который испускал фонарь в ее руке. Что бы ни было в этой емкости, оно должно, было быть несравненно ужаснее, чем все, что мы до сих пор видели в этом подземелье. И все-таки я взглянул ей через плечо. Может быть, так было даже лучше, увидеть весь этот ужас как есть и затем постараться переварить увиденное, чем избегать смотреть на все это и предоставить моей фантазии рисовать всякие невероятные ужасы. Но в данном случае моей фантазии никогда не хватило бы, чтобы вообразить нечто подобное тому, что находилось под этим толстым стеклянным экраном.

Там были размещены два целых тела, тела мальчиков примерно десятилетнего возраста, которые с первого взгляда показались мне сиамскими близнецами, но потом (и зачем я смотрел на это все еще? Я не мог этого дальше выносить!) я заметил, что они соединены искусственно, хирургическим путем. Большая часть кожи на их спинах была удалена, а затем они были сшиты ужасными черными нитями, которые все еще торчали из толстых, вздутых рубцов, спиной к спине. Если бы у Франкенштейна были сыновья, то они походили бы на эти бедные маленькие создания.