Читаем без скачивания Мир от Гарпа - Джон Ирвинг

Папа отчаянно покрутил пальцами у головы.

— У нее точно не хватает колесика, — прошипел он маме, и она отвесила ему звонкую пощечину, задев при этом очки, съехавшие от удара набок.

— И вдруг кто-то подошел и посмотрел под дверь, — продолжала бабушка. — Вот тогда я и закричала!

— Кто-то? — спросил папа.

— Я видела его руки — мужские. У него еще волосы на пальцах. Его руки были на ковре, прямо под дверью. Я уверена, он снизу подглядывал за мной!

— Бабушка, я думаю, он просто стоял на руках, — сказал я.

— Не дерзи! — одернула меня мама.

— Но мы видели одного человека в коридоре, он шел на руках! — воскликнул Робо.

— Никого ты не видел, — сказал папа.

— Мы действительно его видели, — вставил я.

— Мы же всех разбудим! — опомнилась мама.

В уборной зашумела вода, дверь открылась и оттуда вышла, точнее вывалилась, бабушка. Мало что напоминало в ней прежнюю степенную даму. На бабушке был халат, из-под которого выглядывали еще два халата, шея неестественно вытянулась, лицо все белое от толстого слоя крема. Она была очень похожа на потревоженную гусыню.

— Это ужасный человек, он связан с нечистой силой, — пролепетала она. — Кругом ужасное колдовство!

— Кто связан с нечистой силой? Тот, кто подглядывал за тобой? — спросила мама.

— Тот, кто рассказал мой сон! — проговорила бабушка, и по ее белому от крема лицу скатилась слезинка. — Это был мой сон, а он всем его рассказал. Ума не приложу, как он мог проведать о нем. Это мой сон — лошади и рыцари Карла Великого. Я, только я одна должна его знать. Я видела этот сон еще до твоего рождения, — прошипела она маме. — А этот гадкий, ужасный колдун растрезвонил о нем, как о каком-то странном происшествии. Я даже твоему отцу не рассказала его целиком, и я до сих пор не уверена, сон ли это. И вот теперь еще эти подозрительные личности на руках, с волосатыми пальцами и какие-то чертовы колеса… Я хочу, чтобы мальчики спали вместе со мной!

Так бабушка очутилась в нашем большом семейном номере — на почтительном расстоянии от туалета, вместе со мной и Робо. Она дремала, устроившись на маминой и папиной подушках, в темноте белело ее лицо, как будто в комнате поселилось привидение. Робо лежал с открытыми глазами и наблюдал за ней. Мне кажется, бабушке неважно спалось в ту ночь. Может быть, ей снился все тот же сон — предвестник смерти, снова чудились озябшие рыцари Карла Великого в своих странных железных доспехах, скованных морозом и покрытых инеем.

Скоро оказалось, что и мне надо в туалет; Робо своими круглыми блестящими глазами проводил меня до двери.

В уборной явно кто-то был; этот кто-то сидел там без света. Возле стены стоял одноколесный велосипед. Видно, уборную занял его хозяин, почему-то он снова и снова спускал воду. Словно ребенок, которому доставляет удовольствие дергать за ручку и слушать, как журчит вода.

Я заглянул в щель под дверью, рук я там ничьих не увидел. На меня, несомненно, смотрели ноги, точнее подошвы, потому что ноги до пола не доставали. А еще точнее — огромные бурые лапы, переходившие в короткие мохнатые голени. Это, несомненно, были лапы медведя, только без когтей. У медведей когти не втягиваются, как у кошек, так что их нельзя не заметить. Значит, за дверью сидит медведь. Может, это домашний медведь или, по крайней мере, — раз умеет ходить в уборную — дрессированный. Ибо шедший от него запах не оставлял сомнений: это не человек в медвежьей шкуре, а медведь. Живой медведь.

Я попятился назад и прижался к двери бывшего бабушкиного номера, за которой, как оказалось, в предвкушении дальнейшего развития событий притаился папа. Он вдруг рывком распахнул дверь, и я упал внутрь, до смерти испугав нас обоих. Мама села в кровати и натянула на голову пуховое одеяло.

— Попался! — крикнул папа, прыгая на меня сверху. Пол в комнате зашатался, велосипед медведя соскользнул со стены и упал прямо на дверь уборной, откуда неожиданно вывалился сам медведь. Он споткнулся о велосипед, рванулся вперед, стараясь удержать равновесие. И встревоженно посмотрел в открытую дверь на сидевшего на мне папу.

— Ф-р-р! — прорычал медведь, схватив велосипед передними лапами. Папа поспешил захлопнуть перед его носом дверь.

В коридоре раздался женский голос:

— Дюна, где ты?

— Ф-р-р! — ответил медведь. Мы с папой услышали шаги женщины и снова ее голос:

— Дюна, опять тренируешься? Ты все время тренируешься! Ведь на это есть день… — Медведь промолчал. Папа открыл дверь.

— Не пускай больше никого, — не стягивая с головы одеяла, сказала мама.

Посреди коридора стояла привлекательная, но уже немолодая женщина. Она подошла к медведю, который теперь балансировал на месте на своем одноколесном велосипеде, одной лапой схватившись за плечо женщины. На ней была шляпка ярко-красного цвета в виде тюрбана и длинное платье, обернутое вокруг тела и похожее на штору. На ее высокой груди красовалось ожерелье: нанизанные на нитку медвежьи когти; сережки касались плеч — одно задрапировано платьем-шторой, на другом, обнаженном, чернела соблазнительная родинка, на которую мы с папой тут же уставились.

— Добрый вечер, — сказала она папе. — Извините, что мы вас потревожили. Я запретила Дюне тренироваться по ночам, но он так любит работать!

Медведь что-то проворчал и покатил от нее на своем велосипеде. Он очень умело держал равновесие, но не отличался особым вниманием: проезжая по коридору, задел фотографии конькобежцев на стене, и женщина, откланявшись папе, поспешила за ним.

— Дюна, Дюна, — звала она его, поправляя на ходу перекошенные фотографии.

— «Дюна» по-венгерски значит «Дунай», — объяснил мне папа. — Надо же, назвать медведя в честь нашего милого Дуная!

Моих родителей, как ни странно, удивляло, что и венгры могут любить свои реки.

— Этот медведь, он что, настоящий? — спросила мама.

Она все еще пряталась под одеялом, и я предоставил папе возможность просветить ее на этот счет.

Завтра утром герру Теобальду придется давать объяснения всем этим чудесам. А пока, что я мог сказать маме?

Я пересек коридор и вошел в уборную. Постарался там не задерживаться: очень уж смрадно было после медведя, и, кроме того, мне всюду чудилась медвежья шерсть. Но это уж была моя привередливость, медведь оказался аккуратистом, во всяком случае, большего от медведей трудно ожидать.

— Я видел медведя, — шепнул я, вернувшись в номер, но Робо, забравшись в постель к бабушке, уже спал. Старая Джоанна, однако, бодрствовала.

— …С каждым разом было все меньше и меньше рыцарей, — продолжила она рассказывать сон. — В последний раз всего девять. И у них был такой голодный вид. Они, наверное, съели всех лошадей. Было так холодно… Конечно же, я хотела им помочь! Но ведь нас тогда еще на свете не было! Как я могла им помочь, если я еще не родилась? Я знала, что они умирают. Когда они пришли в последний раз, фонтан уже замерз. Они дробили лед на куски своими мечами и длинными копьями. Затем развели огонь и поставили на него котел со льдом. Из вещевых мешков вынули кости и бросили их в закипевшую воду. Бульон у них получился, наверное, совсем жидкий, ведь кости были обглоданы начисто. Не знаю, чьи это были кости. Думаю, кроликов, а может, оленя или кабана. Или тех лошадей? Надеюсь, — голос у бабушки дрогнул, — не их боевых товарищей…

— Спи, бабушка, — сказал я.

— А медведя ты не бойся, — сказала она…»

«А что же дальше? — соображал Гарп. — Куда повернутся события?» Он не совсем понимал, что происходит в его рассказе. Гарп был прирожденный рассказчик, придумывал эпизоды один за другим, и все они были связаны внутренней логикой. Но в чем же соль этого рассказа? Этот сон, эти жалкие циркачи, что с ними станется? Все должно быть увязано, подчинено какой-то общей идее. И все должно получить естественное объяснение. Какой конец смог бы сроднить всех его персонажей, сделать их обитателями одного мира? Гарп чувствовал, что ему не хватает знаний, во всяком случае пока. Он полагался на свою интуицию; она уверенно вела его до последней строчки. И вдруг осеклась. Интуиция говорила: нужны новые знания, без них за перо лучше не браться.

Гарп был мудрее и старше своих девятнадцати лет. Но отнюдь не за счет образования или жизненного опыта. Кроме интуиции у него была целеустремленность; он был терпелив и любил много, напряженно работать. Это, да еще грамматика, которой обучил его Тинч, — вот пока и весь актив Гарпа. Он находился сейчас под сильнейшим влиянием двух фактов: во-первых, его мать действительно верит, что он способен написать роман, и во-вторых, самые важные отношения на сегодняшний день были у него с проституткой.

Гарп внял своей интуиции, отложил писание «Пансиона Грильпарцер». Всему свое время. Ему явно недостает знания еще какой-то стороны жизни, значит, надо вглядываться в Вену и впитывать все новое. Вена много еще таила в себе для Гарпа. Так же, как и жизнь. Он немало узнал, наблюдая Шарлотту, мысленно регистрируя все, что делала мать. Но по молодости лет он не мог осмыслить и оценить этот опыт. Ему не хватало мировоззрения, понятия о взаимозависимости всех и вся, собственного видения мира. Все это придет, то и дело говорил себе Гарп, точно опять начались тренировки перед очередными соревнованиями: бег на короткие дистанции, «верёвочка», поднятие тяжестей — бессмысленные, но такие необходимые занятия!