прочь повоевать, – заметила Катя.
Эрика с братом Клаусом затянули песню:
Пусть злой Иван пердит, Французский лис смердит, Английский сноб шипит, Ганс всех их победит! Заставит их пыхтеть И скоро околеть.
Они маршировали по комнате, а вскоре к ним присоединилась Моника, колотя ложкой в соусник, а затем и Голо, шагавший с особой серьезностью.
– Где они этому научились? – спросил Томас.
– Таких песенок тысячи, – ответил его шурин. – Надо почаще выходить на улицу.
– Томми любит, когда мир сам наносит ему визиты, – заметила Катя.
– Вот и ждите, пока Мариенплац не переименуют в Пляс-де-Мари, – сказал Клаус. – Тогда и начнутся песни. Или пока для Мариенплац не придумают русское название.
Томас заметил, что слуги толпились на лестничной клетке. Им с Катей следовало дать сыну другое имя. Одного Клауса более чем достаточно. Он надеялся, что Клаус Манн выберет в качестве образца для подражания кого угодно, лишь бы не родного дядю.
В январе они переехали в новый дом. Некоторое время из суеверных соображений Томас даже не подходил к стройке. И когда Кате надоедало уточнять у него, чего бы ему хотелось, он говорил, что ему нужен только тихий кабинет с балконом, возможно, двумя, откуда он будет обозревать окружающий мир.
– Я не отказался бы от собственной ванной, но не готов за нее сражаться.
– Нельзя подпускать к дому моего отца, пока не закончим. Уж он-то не откажется сразиться за каждый предмет мебели.
– Я хочу книжные шкафы из Любека, а не те, что сделаны по его эскизам. И пусть дверь из кабинета ведет в сад, чтобы я мог в любую минуту исчезнуть.
– Я тебе показывала. Все это есть в чертежах.
Томас улыбался и беспомощным жестом поднимал руки.
– Все, что я видел, когда ты показывала мне чертежи, – это деньги, которые придется сюда вложить.
– Отец… – начинала Катя.
– Я лучше обращусь в банк.
Дом получится слишком помпезным, производя впечатление жилища богатого человека, который бывал в Голландии, Англии и не остался равнодушным к их архитектуре, а еще не стыдился выставлять богатство напоказ. Томас гордился своим домом и тревожился, что о нем подумают другие, такие как Генрих. Он не хотел, чтобы его дети росли в изоляции. Если они заведут дружбу с соседскими детьми, это будут отпрыски тех, кто воспринимает богатство как должное. Плохо, если дети начнут ощущать свое привилегированное положение, но рассуждать об этом было поздно. Томас не мог испортить удовольствие Кате, которая с радостью показывала дом родственникам.
– Надо же, как тебя балует твой маленький писатель, – заметил сестре Клаус, заговорщически подмигнув Томасу. – Из туманного Любека к сиянию роскоши. Только не говорите мне о закладной! Ни у одного писателя нет таких средств!
Они переехали в Бад-Тёльц, и Томас надеялся, что хотя бы здесь никто не будет упоминать о войне. Вдали от столиц шутки над патриотами были не в чести. После свадьбы он перестал захаживать в мюнхенские кафе и был не в курсе политических сплетен. Томас сомневался в том, что война неизбежна. Англия желала бы видеть Германию слабой и зависимой, но он не понимал, ради чего Франции и России присоединяться к войне, которая была столь выгодна англичанам, рассчитывавшим снова поживиться за счет колоний.
В дороге им пришлось несколько раз останавливаться, чтобы подкрепиться, но никаких новостей они не слышали. Прибыли они поздно и, вместо того чтобы отправиться на прогулку, занялись приведением дома в порядок, однако разрешили старшим детям в сопровождении гувернантки навестить друзей, с условием вернуться не позже семи.
Томас расставлял книги, когда в кабинет влетели Эрика с Клаусом.
– Эрцгерцога застрелили! Эрцгерцога застрелили!
Сперва Томас решил, что это начало песенки. Он был настроен дать понять старшим детям, что им следует умерить свой пыл.
К счастью, Катя была наверху. Томас схватил Клауса и погрозил пальцем Эрике.
– Больше никаких песенок! Хватит петь!
– А дядя Клаус сказал, мы можем петь что захотим, – возразила Эрика.
– Он не ваш отец!
– К тому же это не песня, – сказала Эрика, – это правда.
– Эрцгерцога застрелили, – добавил Клаус. – Все знают, кроме тебя.
– Какого эрцгерцога? – спросил Томас.
– Кто здесь говорит об эрцгерцоге? – спросила Катя, входя в кабинет.
– Его застрелили, – повторила Эрика.
– И он околел, – добавил Клаус. – Ганс всех их победит. Заставит их пыхтеть и скоро околеть!
На следующее утро все газеты раскупили. Томас попросил местного киоскера Ганса Гелера откладывать для него в следующие два месяца несколько ежедневных немецких изданий. Летом, когда Манны жили в Бад-Тёльце, киоскер с гордостью выставлял в витрине книги Томаса.
Он вышел вместе с Томасом, подозрительно оглядываясь по сторонам, словно вражеская армия в любой момент могла материализоваться прямо на улице.
– Человек, который застрелил эрцгерцога Франца-Фердинанда, не просто серб, – рассуждал Ганс. – Он был сербским националистом, а значит, за ним стояли русские. Если это было сделано по наущению русских, тогда в этом замешаны англичане. А французы слишком слабы и глупы, чтобы положить этому конец.
Томас гадал, прочел ли он это в газетах или услышал от покупателей.
Каждое утро, когда Томас заходил за газетами, киоскер вываливал на него смесь того, что успел прочесть в газетах, и собственных измышлений.
– Единственный выход – короткая победоносная война. Мы должны напасть на французов, как тать в ночи. А англичан победим, сокрушив их флот. Я слыхал, наши изобрели новую торпеду, которая заставит врагов содрогнуться.
Томас улыбался, воображая, как мрачные пророчества киоскера звучат на фоне песенок, которые распевали Эрика с Клаусом.
Чем больше газет он читал, тем яснее ему становилось, что Англия, Франция и Россия замышляют войну. Он гордился тем, что Германия могла похвастаться развитой военной промышленностью. Это лучшее послание, которое можно отправить врагам.
– Я не думаю, что Германия хочет войны, – сказал он Гансу однажды утром. – Но похоже, Англия с Россией верят, что, если им не удастся сокрушить ее одним мощным ударом, им никогда уже не сравняться с Германией в силе и могуществе.
– Здесь многие хотят войны, – отвечал киоскер. – Люди готовы.
Томас не рассказывал Кате об этих разговорах. В своем доме она не желала слышать о войне.
В мюнхенском доме делали новую ванную комнату, и Томасу пришлось вернуться в город, чтобы расплатиться с рабочими. Он был один в своем особняке, когда русские объявили мобилизацию.
Строитель, пришедший забрать плату, показал на мастеров.
– Сегодня они работают последний день, – сказал он. – Мы торопимся, потому что хотим закончить до вечера. Мир изменится, не пройдет и недели.
– Вы уверены? – спросил Томас.
– Скоро мы все будем ходить в военной форме. Сегодня
