вроде собирался встретиться с Ариной, но Тоха сказал, что по итогу ходил в клуб с другой девушкой? — внезапно вспоминаю интересную новость, которую полностью затмила пелена ревности, — И не впустил его с утра в квартиру.
— Все верно. И что дальше? — смешливость с него за секунду сходит. — Вам лишь бы по-бабски посплетничать. Удачно языки почесали? Понравилось?
Раз пошел в атаку, значит, не хочет рассказывать.
Антону он тоже ничего не объяснил. Тоха в своей манере горе-шпиона пытался парочку подкараулить, но и тут облажался.
— А чего нас не взял?
— Вы мне не детки-конфетки. Ты, знаешь ли, когда со своей первогодкой один сваливаешь, тоже не присылаешь смску с геолокацией и смайлами «плачу-скучаю».
— Я ее знаю?
— Отвали.
— Может, я смогу быть полезным?
— Когда со своей личной жизнью разберешься, тогда и предлагай онлайн-консультации. Мне советы по командному голосу и мастерству подчинения не нужны. Девушка хочет видеть рядом с собой защитника, а не тирана.
Глава 23
Папа неспешно ведет машину, а я никак не могу придумать достойную или хотя бы интересную тему для разговора. Как назло, мысли, словно взбунтовавшиеся сверчки, раз за разом рассыпаются в разные стороны. И, несмотря на мое внутреннее негодование, не желают выстроиться в послушный ряд.
Шумный город остался позади. За окном проплывают стройные ряды могучих деревьев. Желтый уверенно вырывается вперед и подавляет зелёный цвет лета.
Осенние месяцы часто привносят с собой оттенки меланхоличности. Но в этот раз я, вроде как, давала себе обет не поддаваться хандре и непреклонно оставаться веселой. Только порой на выбранном пути возникают препятствия. Они появляются неожиданно, в образе давно бросившей матери, в чьем сердце неожиданно вспыхнуло напоминание о детях.
Она сидела в своём брендовом платье на нашем старом диване. Весь её образ безжалостно контрастировал с обстановкой квартиры, вызывая в голове нелепые вопросы — правда ли мама когда-то жила здесь с нами?
Может, я это всё придумала?
Может, ее никогда и не было с нами?
Разве могла эта женщина, в чьих ушах сверкают бриллиантовые серьги, а на пальцы нанизаны золотые кольца, чья кожа словно ластиться светом от ежедневного ухода косметологов и дорогущих кремов, когда-то быть такой же простой, как мы?
Это были недостойны мысли.
Странные.
Они злили меня.
Но злило ещё и то, что я непроизвольно, всем сердцем того не желая, но все же восхищалась тем, как прекрасно она выглядит.
На ней будто отсутствовали какие-либо изъяны. Она была идеальной. Эта женщина. И она была моей матерью.
Но завороженное любование сталкивалось со стеной гнева, когда неприятное прозрение начинало царапать внутри острыми когтями. На фоне этой дорого одетой и ухоженной незнакомки мой отец выглядел невзрачно и… жалко.
По выражению его лица я понимала, что всегда умный и рассудительный папа вдруг потерялся. Лишился своей силы. И не знает, как себя вести.
Он не выставил ее за дверь и даже не побрызгал антисептиком на вещи, с которыми она успела соприкоснуться. Мало ли скольких горилл она повстречала на своем пути к золотой жизни.
Но я знала, почему он так поступил.
И дело было не в том, что папа у нас личность достаточно мягкая. А при умелом использовании просительных глаз еще и легко продавливаемая. Дело было в том, кто сидела около мамы и смотрела на неё с нескрываемым обожанием. Прямо-таки всепоглощающим. Бьющим меня в самое сердце.
Я никогда не говорила Янке о том, почему мама ушла. Папа со своей историей о Колыме был абсолютно не убедителен, но моя проницательная в остальных вопросах сестра, не задумываясь проглатывала ложь и верила, что мама уехала спасать и врачевать.
Без диплома врача — ага.
Когда эта женщина изъявила наглое желание забрать к себе на выходные детей — то есть, нас с сестрой — я ответила моментальным отказом. Тут же. Произнесла «нет» быстрее скорости света. А мелкая замялась и просительно повернулась на папу.
Тогда у нас с ним состоялся короткий разговор на кухне.
— Просто не разрешай ей идти с этой женщиной. И всё. Пап.
— Янка нуждается в матери, кноп.
— Нам прекрасно живется втроём, и в лишних людях мы не нуждаемся.
— Дочь, — понуро вздохнул папа, — Она ещё маленькая.
— Папа, запрети ей.
Но разве меня кто послушает?
И мелкая предпочла провести выходные не с нами. Мелкая предпочла гулящую мать и её очередную гориллу.
Я злилась на сестру. Первый раз в жизни, наверное. Даже специально ушла в продуктовый магазин за хлебом, чтобы не начать вдруг кричать.
Меня бесило все.
Особенно эта женщина. Шлялась неизвестно где столько времени, а сейчас, как ни в чем не бывало, пришла и вся из себя идеальная сидела в гостиной на нашем потертом диване.
Меня почти до слез раздражало желание дотронуться до неё. Дотронуться хотя бы один крохотный раз. Снова ощутить, как она гладит меня по голове.
Почему так сильно хотелось, чтобы она попыталась, сама захотела обнять?
Но я никому не смогу в этом признаться. Никогда. Смогу только тихо проплакать ночью в своей комнате. Но только после того, как заранее удостоверюсь, что мелкая крепко спит, а папа перешел в до-минор своего храпа.
Озвучить желание крепко-крепко ее обнять не смогу никогда. Потому что этим я предам нас с папой. И потому что головой понимаю, она нам чужой человек.
Предатель.
Не заслуживает того, чтобы дотрагиваться до меня, даже если до сих пор мне иногда снится, как она читает со мной перед сном книжку.
В детстве я наивно полагала, что это наша с ней любимая книжка. И думала, что мама любила меня. Я не предполагала, что однажды она нас бросит.
А теперь ради нее, нас бросила моя маленькая сестра.
В ту минуту меня это страшно злило. Словно нас с папой снова предали. И
