Он не знал, что никогда больше не увидит дочери, но, казалось, чувствовал это. Сердце его терзала тоска. Сыновья… Да что сыновья. Сыновья — мужчины, им крепиться всегда пригодится. Хоть Этельред и любил своих мальчишек, он считал, что любой мальчик легче переживет отторжение от родителей. Мальчишка — существо самостоятельное. А девочки… Они такие слабенькие, такие нежные. Эльгива, должно быть, скучает.
От этой мысли отец тосковал и сам.
На следующий день была отрыта могила, и Этельвульфа, элдормена Беарроксцира, со всеми почестями опустили в землю. Над ним читал отходную сам настоятель, облачившись в помятое, покрытое пятнами парадное облачение, ему помогали двое монахов, которые в любой удобный миг прятали покрасневшие от мороза руки в рукава. Посреди церемонии с неба вдруг начали спархивать мелкие белые хлопья, которые таяли на лицах. Постепенно их становилось все больше, и воины, присутствовавшие на церемонии, начали нервно поглядывать на небо.
— Если начнется метель, мы и вовсе не сможем биться с датчанами. Мы их даже не найдем.
— Но и они нас не найдут.
— Да что такое метель для северян? Они на нее плевать хотели.
— Плюй — не плюй, все равно морду залепляет.
— Тише, — прошипел Этельред. — Уважайте церемонию.
Шепчущиеся эрлы ненадолго примолкли, но потом снова забормотали за спиной короля.
— Метель — лучше, чем дождь. Снег хотя бы не промачивает одежду. Стряхнул — и все.
— Я предпочитаю воевать под солнышком.
— Ага. Чтоб в глаза светило…
— Тише!
Армия, похоронив одного из элдорменов, немного отступила на юг. Датчане их не преследовали. Уэссекские воины и присоединившиеся к ним мерсийцы остановились неподалеку от монастыря святого Адельма, и, раскинув лагерь, стали ждать приказа выступать. Но король медлил.
Эльфред, как в бою, так и на отдыхе, чувствовал себя совершенно спокойно, можно даже сказать, привычно. Он ночевал вместе со своими людьми, на том же самом лапнике, ел ту же пищу из того же котелка. В бою его миновал вражеский меч, на теле осталось лишь несколько синяков — все благодаря отличной стальной кольчуге и толстому подкольчужнику. Он, как и все, ждал решения брата, и волновался лишь о жене, как любой мужчина волнуется за супругу, оставленную дома с маленьким ребенком. С каждым гонцом он отправлял ей известие о себе и требовал, чтоб жена сообщала ему в ответ, как у нее дела.
Иногда, очень редко, он думал об Эдит. Красавица с зелеными глазами, в зеленом платье, ладно облегающем ее стройную фигуру, все реже появлялась в его сознании. Конечно, он помнил о том, что был с нею, и собирался помнить об этом всю жизнь, но живая женщина в мыслях превращалась в смутное изображение на залитой дождевой водой пластинке слюды в оконном переплете.
К вечеру, когда большинство солдат уже устраивались подремать, и последние голодные воины те, кто только что вернулся из дозора, опустошали котлы, к Эльфреду подошел его старший брат и, помедлив, присел рядом. Он оглядел людей принца, не обращавших на короля никакого внимания — большинство спешило скорее уснуть, зная главный закон любого солдата: оторвал клочок сна — твое счастье.
— Жена передала, что она с сыном уже несколько дней, как устроились в Уилтоне, — сказал Эльфред. — И твоя жена с сыновьями тоже. У них все хорошо. Отпраздновали отлично.
Король досадливо поморщился.
— Ты мне лучше скажи, почему не появился на обедне?
— Я отстоял похоронную службу и то, что к ней прилагалось — и хватит с меня.
— Что за разговор!? Если не будешь почитать Бога, не видать тебе побед, как своих ушей.
— Очень надо Богу, чтоб я битых два часа торчал на ногах. Я исповедался перед боем у Редингама, ну и хватит.
— Исповедаться нужно перед каждой схваткой. Иди ты хочешь в ад?
— Пока я хочу жить куда больше, чем райского блаженства.
— Бог любит благочестивых воинов!
— Бог любит сильные армии и отвагу в сердцах. Вот что я могу сказать.
Несколько мгновений Этельред испытующе разглядывал младшего брата. Незаметно приподняв голову от потертого седла, Алард, элдормен поместья принца внимательно прислушивался к беседе. Лицо у него было непроницаемое, но в глазах плясали чертики. Или, может, так лишь казалось оттого что рядом горел костер и щедро рассыпал вокруг оранжевые блики.
— Ты всегда споришь со мной, — мягко сказал король. — Я вот не понимаю, почему. Неужто лишь из любви к спорам?
— Ну, мне кажется, я просто хочу отыскать истину, — улыбнулся Эльфред. — Рыбу куда проще выудить в мутноватой воде, где ей не видны ни ячеи сети, ни крючки.
— Странное сравнение. Истина сама приходит к тому, кто мудр, а поимка рыбы требует немалых усилий.
— Но и мудрым не рождаются. Им надо стать, набегавшись за истиной.
— Кто научил тебя таким рассуждениям? Те монахи, с которыми ты чешешь язык? Когда ты сидишь в замке, на тебя хоть сутану надевай — настоящий книжник. И здесь, на привале, посреди войска, ты тоже, вроде бы, на месте, — Этельред смотрел на брата испытующе. — Вульфтрит говорит, что ты коварен, притворяешься глупым и только и ждешь случая перехватить у меня власть. Но мне не кажется, что ты притворяешься глупым. Скорее уж корчишь из себя умника.
— Я не примериваюсь к вожжам, которые ты крепко сжимаешь в руках.
— Ну, не скажи. Многие мои эрлы с удовольствием бы посадили тебя вместо меня. Ты им кажешься более удачливым.
— Не говори глупостей.
Король грустно улыбнулся, и впервые младший брат заметил в глазах старшего мудрое понимание своего положения.
— Сейчас глупость говоришь ты. Если б я был человеком, млеющим от подозрений, если б искал повод взъяриться на тебя, то не стал бы говорить тебе об этом. Просто прибил бы в бою. Но я говорю. Хорошо, когда тебя любят люди. Ты можешь стать моим первым эрлом и сенешалем. Если выйдешь из следующей битвы с датчанами, я сделаю тебя графом и отдам тебе Беарроксцир.
— Но у Этельвульфа есть наследники.
— Я найду, где их пристроить. Этельвульф не владел Беарроксциром, он был там лишь элдорменом. Если поладишь с сыном Этельвульфа, можешь оставить его на положении отца, — Этельред рассмеялся и встал. — Ты маленький хам, но я тебя люблю.
— Не такой уж я маленький.
— Но не такой уж и большой. Умение #охобачивать баб и делать им детей — еще не признак взрослости, Эльфред.
— Не надо думать, что я этого не понимаю. Потому и стараюсь уделять женщинам меньше внимания, чем ты.
— Ты большой хам, вот что я скажу.
— Этого я и добивался.
Братья обнялись. Сильно прижав голову Эльфреда к своему плечу, король похлопал его по спине и, оттолкнув, ушел прочь. Принц проводил его задумчивым взглядом. Ему отчего-то казалось, что Этельред испытывает странную неуверенность в исходе войны.
— Перед королем столько задач. У него не хватает времени на друзей и родственников, не хватает времени и на себя, — произнес слева кто-то, и, обернувшись, молодой отпрыск королевского дома Уэссекса узнал монаха, который подошел сзади, едва слышно шелестя сутаной по стебелькам желтой травы, еще не втоптанным в грязь.
Накануне небо набросало на землю слишком мало снега, он почти сразу растаял, и теперь воины ходили по крутому грязевому месиву, заляпывающему ноги выше колен. Кое-где для удобства были набросаны ветки, сучья и лапник, но на весь лагерь его не хватало. Сутана монаха была испятнана светло-серыми подсохшими и темными свежими лепешками грязи до самого пояса. Но неприятнее всего были рукава, негнущиеся от засохшей крови. На Эльфреда взглянули усталые, красные от недосыпа глаза.
— Ассер! — воскликнул принц. — Я и не знал, что ты здесь!
— Конечно, я здесь. А при мне чистый пергамент и чернильница.
Эльфред вытянул шею и посмотрел на руки монаха. Пальцы были чистые, но на тыльной стороне ладоней, ближе к запястью, остались засохшие, размытые следы бурой грязи, прекрасно знакомой любому воину. Потянувшись, принц пощупал рукава сутаны. Так и есть.
— Ты б хоть постирал одежду. Жуткий вид. От тебя скоро шарахаться будут.
Ассер утомленно покосился на рукава.
— Надо бы. Но сутана одна. Я замерзну.
— Хочешь, дам тебе мой плащ? И даже тунику пожертвую. Зеленую, праздничную.
— Не подобает священнослужителю надевать светские одежды.
— Ага, лучше ходить, как палач, по локоть в крови.
— Какой я палач, — усмехнулся Ассер. — Не в красном же… Всю ночь резал конечность за конечностью. Лекаря, которому я помогал, один эрл почти задушил, когда он ему сказал, что придется правую ногу отрезать.
— Я его понимаю.
— Ага… Я тоже. Но ноги и руки все равно надо резать. Пришлось мне. Заранее страшно, как подумаю, сколько из них не выживут лишь потому, что у меня сноровки нет.
Эльфред посмотрел в ту сторону, куда ушел его брат.
— Интересно, когда мы, наконец, выступим снова.
— Я слышал, король дожидается прибытия подкрепления. Будто бы ему сообщили, что со дня на день прибудет армия из Валлии.
