— Ваше императорское величество, — обратился я к нему. — Как вы приказали, я буду помнить, что император и императрица — не просто мужчина и женщина, а Император и Императрица.
Сначала от этих слов Август начал было морщиться, но, внезапно изменив намерение, рассмеялся, как и его мать. Он наполнил вином золотую чашу и, протянув ее мне, проговорил:
— Выпей это, солдат, за нас, так как только после этого, возможно, наши умы станут лучше понимать один другой.
Я поднял чашу и, держа ее в руке, произнес:
— Я пью за ваши императорские величества, сияющие над миром, подобно двум звездам на небе. Слава вашим величествам! — И я выпил вино, но не до конца.
— А ты умен! — прорычал Август. — Что ж, возьми эту чашу, ты заслужил ее. Но вначале осуши ее, ты ведь только омочил в ней свои губы. Ты что, боишься, что в ней яд, как в тех фруктах, о которых мне рассказывали? А может быть, и в этих? — И он показал на столик у стены, на котором стоял стеклянный кувшин с точно такими же плодами инжира, какие были посланы в тюрьму принцам.
— Чаша, которую вам дали, моя, — перебила его Ирина. — Но мой слуга с благодарностью принимает этот дар, который будет доставлен ему на дом.
— Солдат не нуждается в подобных игрушках, ваше императорское величество, — начал было я, но в это время Константин, проглотив еще одну порцию крепкого вина, сердито прервал меня:
— Могу и не дарить эту чашу, но ты еще попросишь меня об этом. Меня, которому принадлежит империя и все ее богатства!
И, схватив чашу, он швырнул ее на пол, разлив вино, чему я, желавший сохранить голову трезвой, был искренне рад.
— Дело сделано, — продолжал он с пьяной яростью. — Достойно ли торговаться цезарю из-за куска золота, подобно меняле в его лавке? Подайте мне эти фиги, я еще должен решить вопрос о яде!
Я поднял кувшин с фигами и, поклонившись, поставил его перед ним. Я был уверен, что это те самые фрукты, так как на стекле еще сохранилась моя собственная бирка с пометкой, а также с подписью врача. Я срезал печать на пергаменте, натянутом на горлышко кувшина.
— Теперь, Олаф, слушай, — сказал он. — Это правда, что я приказал послать фрукты дураку-цезарю, своему дядьке, потому что в последний раз, когда я его видел, он сам молил меня об этом, и я захотел сделать ему приятное, но то, что будто бы я велел отравить фрукты, как утверждает моя мать, — это ложь, и, возможно, Господь накажет язык, проговоривший подобное. Я вам докажу, что это ложь! — И, храбро погрузив руку в кувшин, он вытащил оттуда две фиги. — Значит, — спросил он, подбрасывая фрукты, — ваш генерал Олаф утверждает, что это те самые фиги, посланные цезарю? Так, Олаф?
— Да, господин, — откликнулся я, — они были положены в кувшин в моем присутствии и опечатаны моей печатью.
— Отлично! Эти фиги были посланы мной, и Олаф заявляет, что они отравлены. Я докажу ему и вам, мать, что они не отравлены, тем, что сам съем одну из них.
Теперь я смотрел на Августу, но она сидела молча, с руками, сложенными на груди, а ее красивое лицо обрело каменное выражение.
Константин поднес фиги ко рту. Я снова взглянул на Августу: она по-прежнему сидела подобно статуе, и мне вдруг пришло в голову, что это в ее интересах — позволить опьяненному мужчине съесть фигу из кувшина. И я решил действовать.
— Августус, — обратился я к нему. — Не следует трогать эти фрукты. — И, подойдя к Константину, я забрал фиги из его рук.
Он вскочил на ноги и стал оскорблять меня.
— Ты, сторожевой пес с Севера! — орал он. — И ты осмеливаешься говорить императору, что он должен, а чего не должен трогать? Клянусь всеми иконами своей матери, я тебя прикажу выпороть на площади.
— Этого вы никогда не сделаете, — ответил я, в то время как моя гордая кровь закипела от подобного оскорбления. — Я говорю вам, ваше императорское величество, — продолжал я, удерживая готовые сорваться с языка резкие выражения, — что эти фиги отравлены.
— А я говорю, что ты лжешь, ты — языческий дикарь! Смотри! Или ты сделаешь это, или я! И тогда ты узнаешь, кто из нас говорит правду, ты или же я. А теперь — повинуйся или, клянусь Христом, завтра ты станешь короче на голову!
— Августусу угодно грозить мне, но в этом нет необходимости, — заметил я. — Но если я съем фигу, то поклянется ли Августус не трогать больше ни одной из оставшихся?
— Да, — согласился он, икая, — так как тогда я буду знать правду. А ради правды я и живу, хотя, — добавил он, — я ее еще не нашел.
— А если я не стану есть, то не переменит ли Августус своего намерения?
— Клянусь святой кровью, нет! Я съем их целую дюжину. Я не позволю оскорблять себя женщине и варвару. Ешьте, иначе начну я.
— Хорошо, ваше императорское величество. Пусть лучше сегодня утром умрет варвар, чем мир потеряет своего великолепного императора. Я съем этот плод, и тогда вам станет ясно, что могло произойти с вами, императором; возможно, что моя кровь ляжет грузом на вашу душу. Кровь, которую я отдаю, спасая вашу жизнь!
С этими словами я поднес фигу ко рту. Но, прежде чем я успел прикоснуться к ней, быстрым движением, подобным тому, с каким пантера прыгает на свою жертву, Ирина вскочила с кушетки и выбила ее из моей руки.
— Ну что вы за существо, — сказала она, — если заставляете этого храброго человека отравить себя, чтобы он мог спасти вашу бесценную жизнь! О Господи! Что же я сделала, что должна была дать жизнь такому негодяю? Кто бы ни отравил эти фиги, они же отравлены, что уже доказано и может быть доказано снова. Я говорю вам, что если бы Олаф попробовал сейчас одну из них, он был бы уже мертв или умирал.
Константин выпил еще один кубок вина, который неожиданно на мгновение отрезвил его.
— Я нахожу это странным, — проговорил он с усилием. — Вы, моя мать, готовы были позволить мне съесть этот плод, который отравлен, по вашему заявлению, то есть кое-что по этому поводу вам известно. Но когда генерал Олаф предложил съесть его вместо меня, вы вырываете плод из его рук, как он сам сделал это со мной. И еще одно обстоятельство, не менее странное. Этот Олаф, заявивший, что фрукты отравлены, предлагает съесть один из них, если я дам обещание не трогать их. А это значит, что если он прав, то он предлагает отдать свою жизнь вместо моей. Я же для него ничего не сделал, кроме того, что обозвал его крепкими словами. А так как он ваш слуга, то ему нечего ожидать от меня, если я в конце концов одержу над вами победу в борьбе за власти. Теперь много говорят о чудаках, но такого я еще не видывал. Или Олаф — лжец, или же он — великий человек и святой. Он говорит, мне рассказывали, что обезьяна, съевшая принесенную в тюрьму фигу, издохла. Что ж, раньше мне это не приходило в голову, но и здесь, во дворце, немало обезьян. Давайте же решим вопрос испытанием и выясним, что за штучка этот Олаф.
