Читаем без скачивания Год бродячей собаки - Николай Дежнев

Горчаков возмущенно сорвал с носа очки, швырнул их на стол.

— Видите ли, ваше высокопревосходительство!.. — начал было Дорохов, но министр его тут же оборвал:

— По имени-отчеству! И, сделай милость, без дипломатических уверток и экивоков! Говори, что думаешь.

— Брожение в народе, Александр Михайлович, в этом вся причина. Много сразу свободы государь дал, оттого в умах произошло опьянение. Выждать надо, люди скоро попривыкнут, начнут понимать, как по-новому жить, куда девать свои руки и буйную голову.

— Думаешь, пройдет? — бросил Горчаков острый взгляд на гостя. — Твои бы слова, Андрей Сергеич, да Богу в уши! Только что-то мне не очень в это верится… В одном ты прав — надо выиграть время. Момент переломный, и уж больно все тонко, на живую нитку. У меня такое ощущение, что именно сейчас решается судьба России, и не на год-два, а вперед на многие десятилетия. С годами, а человек я старый, поневоле возникает чувство, которое можно назвать предвосхищением хода истории. За долгую жизнь много всякого прошло перед глазами, есть о чем подумать, с чем сравнить. Это как раскладывать пасьянс: чем больше карт перед тобой на столе, тем точнее знаешь, какая ляжет следующей. Так вот, чувство это, чувство предвосхищения будущего, очень меня беспокоит. Уж больно много я понимаю о нашем с тобой народе, чтобы верить в бескровность грядущих перемен. Я и государю об этом говорил, но он — я-то вижу — все страхи мои и опасения списывает на старость. Дай Бог, конечно, чтобы оказался я не прав, но… — Горчаков вздохнул. — Начатые Александром реформы взбаламутили общество, породили у людей надежды и неоправданные иллюзии, и их можно понять. Жизнь дается единожды, и так хочется прожить ее человеком свободным. Только одного они в толк не возьмут, что в такой стране, как Россия, любые перемены к лучшему требуют значительного времени. А зажать народ в тисках, переломать слабые еще ростки реформ можно в одночасье. Но именно этого-то наши господа революционеры и либералы совершенно не понимают. Никто ведь не толкал государя-императора давать крестьянам свободу и реформировать жизнь народа, так цените это, оберегайте царя-освободителя!.. А им кажется, что все можно решить одним взрывом или выстрелом. Это, душа моя, не от большого ума, потому-то и бомбисты все как один недоучки или полупсихические…

В комнату вступил с чайником Прохор, но Горчаков погнал его с глаз одним движением руки.

— Что-то ты, Андрей Сергеевич, плохо службу знаешь! — кивнул князь в сторону графинчика с вином, подождал, пока Дорохов наполнил мадерой рюмки. Заговорил не сразу, слова произносил с расстановкой, будто вбивал гвозди. — Сегодня утром заезжал ко мне Лорис-Меликов. Знаешь такого?

Андрей Сергеевич улыбнулся. Трудно было не знать министра внутренних дел, который, по существу, в течение года был в России едва ли не диктатором. Человек широко известный, боевой генерал, командовавший во время последней войны с турками Отдельным Кавказским корпусом, Лорис-Меликов был Дорохову симпатичен.

— Конституцию готовит. Завершающий пакет реформ. Советовался. — Князь взял со стола рюмку и лихо, по-гусарски опрокинул содержимое ее в рот. Под успевшей состариться оболочкой Андрей Сергеевич увидел все того же энергичного и решительного Горчакова. Александр Михайлович продолжал: — Знаешь, что я ему в первую голову сказал? — старик остановил взгляд на лице своего гостя. — Берегите государя, Михаил Тариелович! — сказал я генералу. Не приведи Господь, убьют, тогда уже ничего не поможет и никакая твоя конституция не понадобится. Если либеральные реформы кончаются ничем, за ними наступает реакция, требование твердой власти и железной руки. А это лишь загонит болезнь вглубь, что рано или поздно приведет к взрыву. Конечно, не мне разбираться в конституции, не мне при ней жить, одно только знаю — начатое дело требуется довести до ума, а для этого многое нужно. Нужны талантливые, честные люди — и они в России есть, — и нужно время, много времени, для того чтобы встать в один ряд с просвещенной Европой. Если же все бросить на пол-пути или, того хуже, воротиться к тому, с чего начинали, то к власти неминуемо придет чернь, и тогда будет действительно страшно!

Старик откинулся на спинку кресла и с минуту отдыхал. Его высокий, бледный лоб покрывала испарина. Он промокнул ее платком, сказал тихо, не меняя позы:

— Конституцию Лорис-Меликов представит государю первого марта. Думаю, Александр Николаевич ее подпишет. Очень мне хочется, чтобы в Россию, наконец, пришла весна…

Дверь библиотеки приоткрылась, и в образовавшуюся щель протиснулась потерявшая свое надменное выражение физиономия Прохора:

— Чай простынет, Александр Михайлович!

— Ладно, неси. Все равно не отстанешь, — разрешил Горчаков.

С мгновенно вернувшейся к нему важностью и барственностью в движениях камердинер приблизился к столу и неспеша наполнил чашки темно-оранжевой жидкостью. В комнате распространился мощный запах хорошего чая. На столе появилась коробка английского печенья и вазочка с вареньем.

— Таблетку сейчас выпьете или на ночь?..

Однако, увидев нахмурившееся лицо князя, Прохор почел за благо побыстрее ретироваться. Александр Михайлович пододвинул к себе вазочку, положил на розетку несколько вишен. Запивая варенье чаем, он из глубины кресла наблюдал за Дороховым, однако Андрей Сергеевич в выдержке хозяину дома не уступал и нетерпения не выказывал.

— А ведь, наверное, думаешь: с чего бы это старик так разговорился? — предположил Горчаков. — Потерпи, сейчас узнаешь. Я ведь за тобой давно приглядываю, еще с тех времен, когда ты вышел из Пажеского Его величества корпуса. И что академию по первому разряду закончил, знаю и про то, что в Военно-ученом отделе Генштаба служил. Все вы у меня как на ладони: и граф Игнатов, бывший директор Азиатского департамента МИДа, сидевший в Константинополе, и полковник Паренсон, всю войну проведший в Будапеште…

В силу своего положения князь действительно был неплохо осведомлен о деятельности некоторых ключевых фигур российской внешней разведки. Дорохов молчал.

— Ладно, — усмехнулся старик, — оставим твоих коллег в покое и обратимся к существу вопроса. По моей просьбе Департамент полиции подготовил одну бумагу о состоянии дел в стране, и, скажу тебе, она меня не порадовала. Распущенное недавно Третье отделение Его величества канцелярии совсем деградировало, да и Верховная распорядительная комиссия, на которую возлагалось столько надежд, положения радикально не исправила. Лорис-Меликов считает, что из всех российских институтов полицию надо реформировать в первую голову, да только вся беда в том, что ждать нам некогда. Такие дела за один день не делаются. Понимаешь, душа моя, к чему я клоню?..

Андрей Сергеевич неопределенно улыбнулся.

— Помочь им надо, вот что! — заключил Горчаков.

Дорохов удивленно поднял брови.

— Вы, выше высокопревосходительство, наверное, что-то перепутали. Тайными агентами и жандармами занимается генерал-лейтенант Селивестров, я же числюсь по министерству иностранных дел…

— А то я не знаю! — хмыкнул князь. — Нет, Андрей, мы с тобой «числимся по России». Да ты не думай, — махнул он рукой, — в жандармы тебя не записываю, да и приказать не могу — прошу! Сейчас больше, чем когда-либо, нужен человек, способный наладить борьбу с террористами и любой ценой не допустить нового покушения на государя-императора. Слышишь, Андрей, любой ценой! Можно сказать, что в руки тебе судьбу государства вручаю!..

Горчаков замолчал, задумался.

— А что прикажешь делать, если полиция безынициативна и бездарна, если жандармов как на улице бродячих собак, а взрывы не прекращаются? Нам бы только время выиграть, дать Лорис-Меликову завершить реформы!..

— Но, Александр Михайлович, вы же знаете, что я должен ехать в Лондон!.. — попытался отговориться Дорохов, однако Горчаков и слушать его не стал:

— На время это, Андрей Сергеевич, на короткое время. Переловим бомбистов — и поезжай себе, никто держать не станет. С начальством твоим, генерал-адъютантом Обручевым из Генштаба, откомандирование согласовано.

Это был аргумент. Старик все предусмотрел, все пути к отступлению отрезал и, хотя согласия Дорохова вроде бы уже и не требовалось, Горчаков продолжал убеждать:

— Ты подумай, наши семьи веками России служили, теперь пришел наш черед. Если мы не поддержим, не защитим преобразования государя, то больше и некому. А ведь кругом враги: и Австрия, и Англия спят и видят, как бы нас поставить на колени, да и Германия в этом от них не отстает. Мало того, что Бисмарк предал нас на Берлинском конгрессе, он теперь на случай войны сговаривается с Австрией и Италией…

Дорохов видел, что старик устал и поспешил свернуть разговор, тем более, что решение за него было уже принято.