«Несомненно, что в будущем государственная необходимость предпишет весьма суровые меры для подавления большевизма. Но прежде русскому человеку несвойственно было радоваться жестоким казням. А теперь беспощадная расправа с большевиками стала мечтою всякого русского обывателя. И к сожалению, чувство мести тут говорит громче и сильнее, чем сознание государственной необходимости. Потоки крови, которые прольются после восстановления порядка, без сомнения, превысят меру».
Чувство мести в этих нескольких строках и в самом деле вопиет. Но вот куда же подевался трезвый взгляд, «сознание государственной необходимости»? Это «сознание» должно было подсказать и ему, и брату еще в 1905 году, что стремление народа к равноправию, вне всякого сомнения, приведет к уничтожению власти землевладельцев и «высшего сословия». И если эту власть добровольно не отдать, катастрофа в России неизбежна. Даже брату Сергею с его отчасти либеральными идеями не приходило в голову — одними идеями не накормить народ. Нет, он носился с голубой мечтой сделать «науку реальной и живительной общественной силой, созидающей и образующей, которая простирает свое действие на все слои народа, поднимает и просвещает самые низшие из них». А ведь всего-то стоило понять, что, если не наделить крестьянина землей, плевать он будет и на идеи, и на это просвещение. И выберет самый радикальный путь, благо нетерпеливых глашатаев свободы и равноправия всегда хватает. Только вот сытый им внемлет не всегда.
Об этом радикальном выборе, вызванном слабостью и ошибками российской власти, писал Николай Бердяев в 1931 году:
«Можно видеть зло, ужас, уродство революции и все-таки признать ее смысл в судьбах русского народа. Революция есть, конечно, прежде всего расплата за прошлое, конец старой жизни, а не начало новой. Стихия революции сама по себе не есть творческая стихия, в ней слишком сильны аффекты злобы, ненависти и мести, слишком действуют инстинкты разрушительные. В революции догнивает то, что начало гнить в жизни дореволюционной, в старом режиме… Революция и значит, что творческих сил не нашлось, что воля к созиданию, к обновлению жизни оказалась бессильна».
Увы, и в прошлые годы, и в нынешней нашей жизни многие беды случаются именно из-за отсутствия творческих сил — чтобы разобраться в том, что происходит, не хватает ни желания, ни разума. Вот и князь, вместо того чтобы попытаться понять, сделал, мягко говоря, очень странный вывод, более характерный как раз для той, пресловутой сволочи:
«Будущие победители будут соперничать в жестокости с большевистскими чрезвычайками, а может быть, и превзойдут их… Я часто спрашиваю себя, что будет в Москве в тот день, когда там где-нибудь на площади будут всенародно повешены такие корифеи большевизма, как Троцкий, Ленин, Петерс и другие…»
Разгрома армии барона Врангеля князь не пережил. Впрочем, говорят, что причиной его смерти стало не только трагическое разочарование в силе Белого движения, не только вынужденное признание порочности проповедуемых им идей. Увы, князь умер от сыпного тифа.
Был в окружении Киры Алексеевны еще один человек, нравственные принципы которого и взгляды на политику вполне заслуживают пристального изучения. Впрочем, никаких подтверждений ее знакомства с князем Сергеем Дмитриевичем Урусовым у меня нет. Когда же речь зашла об «окружении», имелось в виду только то обстоятельство, что с 1914 по 1937 год князь жил в том же доме в Обуховом переулке, где в свое время обитал врач-психиатр Михаил Кутании. И все же князь упомянут здесь вовсе не случайно. А дело в том, что внучка Киры Алексеевны, Ирина, в 1961 году вышла замуж за князя Сергея Леонидовича Урусова, который приходился прапраправнуком Никите Сергеевичу Урусову. Сергей Дмитриевич принадлежал к другой ветви рода, однако обе они сходились на Никите Сергеевиче, которому наш князь приходился внуком. Да если б знала Кира Алексеевна заранее об этом, так уж наверняка нашла бы повод для знакомства.
Убежденный демократ и либерал, горячий сторонник земства, Сергей Дмитриевич не раз предпринимал попытки войти во власть — и при царе, и при Временном правительстве. Однако, несмотря на высокие должности, нигде долго не задерживался, поскольку действия власти вступали в противоречие с его жизненными принципами. Так, после событий 1905 года с трибуны Первой Государственной думы он заявил: пока делами государства заправляют «по воспитанию вахмистры и городовые, а по убеждению погромщики», ничего хорошего для России ждать не приходится. Речь, в частности, шла о провокационных действиях полицейских чинов, подстрекавших черносотенцев к погромам.
Основная роль в разоблачении провокаторов из полиции принадлежала свояку Урусова, директору департамента полиции с 1902 по 1905 год, Алексею Александровичу Лопухину. Надо полагать, что бывший полицейский чин, отправленный в отставку после убийства одного из родственников царя эсером-боевиком Каляевым, был обижен на власть, а потому не считал себя обязанным скрывать служебные секреты. Именно он в беседе с Владимиром Бурцевым, известным разоблачителем агентов царской охранки, подтвердил, что руководитель боевой организации эсеров Азеф является по совместительству сотрудником охранного отделения. Однако власть Лопухину излишних откровений не простила — 18 января 1909 года он был арестован. Вот фрагмент из официального разъяснения на сей счет:
«Согласно опубликованным в заграничной прессе данным, инженер Евно Азеф, состоявший членом тайного сообщества, именуемого партией социалистов-революционеров, и доставлявший розыскным органам полиции сведения о преступных замыслах означенной группы, уличен членами последней в сношениях с полицией, причем в этом разоблачении деятельности Азефа принял участие бывший директор департамента полиции отставной д. с. с. А.А. Лопухин. Произведенным по этому поводу расследованием выяснено, что Лопухин действительно доставил названной революционной партии доказательства против Азефа, известные Лопухину исключительно по прежней службе его в означенной должности, причем упомянутое деяние его имело прямым последствием исключение Азефа из партии и прекращение для него возможности предупреждать полицию о преступных планах сообщества, ставящего целью совершение террористических актов первостепенной важности».
14 мая того же года Лопухин был осужден на пять лет каторги. К счастью для него, дело ограничилось в итоге ссылкой.
Пожалуй, можно сказать, что и Урусову тоже повезло. Во всяком случае, независимые политические взгляды, критическое отношение к прежней власти помогли бывшему князю избежать самого худшего с приходом большевиков. Арест в 1919 году и трехмесячное содержание в Бутырке завершились предъявлением обвинения в принадлежности к «контрреволюционным» организациям — к Союзу земельных собственников и Совету общественных деятелей. Однако своей вины Урусов не признал, доказав на заседании Ревтрибунала несостоятельность выдвинутых обвинений.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
