Читаем без скачивания Дельфина де Виган «Отрицание ночи» - Дельфина де Виган

Мама отлично запомнила 31 января: мое нежелание остаться дома; то, как я отправилась в коллеж; круассаны с миндалем, купленные Манон к завтраку; названия глав «Мастера и Маргариты», романа, который мама читала Манон вслух; внезапное чувство страха перед обложкой книги; фреска, которую мама несколько дней рисовала на стене в гостиной, почему-то кажется ей дьявольской (переплетенные линии напоминают свастику – этот крест подлежит немедленному разрушению). Мама просит Манон помочь ей закрасить фреску белым, сердится на дочь за медлительность. Люсиль трясет Манон за плечи, бьет ее, чтобы та закрашивала быстрее. А затем маме в голову приходит страшная мысль: воткнуть в глаза Манон иголки для акупунктуры, чтобы вылечить ее. На глазах у моей бедной сестры Люсиль сперва втыкает несколько иголок себе в голову.В полицейской машине Люсиль снова раздевается. Накрывшись коричневым одеялом, навязанным полицейскими, Люсиль галлюцинирует: ей представляется, что Жан-Марк, ее брат, встает из гроба одетый в синюю рабочую форму. В больнице Ларибуазьер Люсиль считают слишком агрессивной, поэтому маму передают в психиатрическую службу тринадцатого округа, которая в результате направляет ее в больницу Мезон Бланш, откуда мама выйдет спустя две недели больная на всю голову.

Я бы хотела, чтобы мама прожила дольше и успела прочитать столь тронувшую меня книгу Жерара Гаруста. Во-первых, потому что она любила живопись, а во-вторых, я уверена: с этой книгой мама чувствовала бы себя менее одинокой. Люсиль много рисовала, иногда занималась живописью, писала. От нее осталось множество автопортретов разных времен, пейзажей разных стран и репродукций, в частности Гаруста. Люсиль родилась с ним в один год и жила напротив Palace, чьи архитектурные изыски Гаруст часто срисовывал и где провел несколько ночей. В своей книге «Беспокойный» Гаруст подробно рассказывает о своем первом приступе безумия. Он, подобно моей маме, помнит все: бегство из дома, куда он приехал на каникулы с женой; путешествие на поезде и автостопом; обручальное кольцо, отданное первому встречному; паспорт, выброшенный в окно такси; деньги, украденные у родителей; купюры по пятьсот франков, раздаренные на улице мальчишкам; пощечину, отвешенную без причины незнакомой женщине; кюре из Бур-ла-Рен, которого он желал видеть немедленно, во что бы то ни стало; приступы жестокости.

«Некоторые безумства неизгладимы», – признается Гаруст.

Люсиль тоже ничего не забыла о том январском дне 1980 года:

В этот день моя жизнь изменилась навсегда. Мочевой пузырь кажется мне лампочкой в животе, дети Господни – дикими утками. Я больше не различаю реальность и фантазию. Прежде чем я попаду в психиатрическую клинику, я сорок восемь часов проведу в аду, где буду перемещаться, говорить, действовать, выходить за пределы себя, не двигаясь с места.

Время убежит вперед и будет стоить мне очень дорого. Это время невозвратно.

Память сохраняет все и после приступа выдает пациенту запись его души.

Я никогда не писала о событиях 31 января – ни в дневнике (у меня не хватило времени и смелости), ни в письмах к друзьям, ни позже – в своем первом романе. Теперь январь для меня – период кризиса бытия (я нашла Люсиль мертвой 30 января). Январь – время, когда мое тело и сознание болезненно реагируют на жизнь.

Рассказ моей сестры о том, что она претерпела в то утро, оставшись наедине с Люсиль, потряс меня. Я частично вытеснила его из своей памяти, поскольку он содержит нестерпимые для меня подробности. Манон было девять с половиной лет. С ней не работал психолог, и все пережитое просто впиталось ей в кожу, в сердце, в мозг, стало частью ее личности.

Несколько месяцев назад я взяла такси, чтобы поехать в аэропорт Руасси, и шофер принялся расспрашивать меня о целях моей поездки, о моей профессии и так далее. Я редко беру такси (моя издательница, которая в курсе насчет моей фобии, связывает ее с Люсиль), меня всегда тошнит на заднем сиденье. Однако в то утро я собралась с духом и, устроившись на сиденье, ответила водителю на его вопрос, сперва пространно, затем, поскольку он настаивал – прямо.

– Но с чем это связано? – спросил он так, словно речь шла о болезни, наказании и проклятии.

Он с сочувствием смотрел на меня в зеркало заднего вида и повторял:

– Но с чем это связано?

На встречах с читателями – в школах, в библиотеках, в книжных магазинах – меня часто спрашивают: почему я пишу?

Так вот – я пишу, потому что случилось 31 января 1980 года.

В этой дате – источник моего литературного вдохновения, таланта, маразма – как вам будет угодно. В тот день моя жизнь перевернулась, и за переворотом последовало страшное одиночество.

Я помню, люди говорили: у мамы та же болезнь, что у Барбары, сестры Лианы, которая в течение многих лет (для нашей семьи – лет отчаяния и горя) балансировала между приступами эйфории, радостной истерики и глубочайшей апатии. Болезнь передалась маме, вот и все. По неведомым биологическим причинам, по велению рока страшная болезнь настигла именно маму. Лиана сидела на кухне и вздыхала, с печалью глядя перед собой, обхватив ладонями теплую чашку с чаем. Нам следовало лишь смириться с тем, что безумие у нас в крови, и мы обязаны терпеть, терпеть и ждать. Ведь даже Барбара, в конце концов, преодолела кризис и вернулась к более или менее нормальной жизни. Лиана поднимала на меня глаза и всегда заканчивала разговор одной и той же фразой:

– Закройте дверь, моя маленькая королевна. На улице холодно.

Всего несколько недель разделяют выход телепередачи «Апостроф» и приступ Люсиль. Я никогда не думала о хронологии. В моей памяти эти события разнесены. Впрочем, какая разница? Благодаря архивам Национального института аудиовизуальных коммуникаций я нашла и пересмотрела передачу. Оказалось, что я ее совершенно позабыла. Видимо, торжественная атмосфера, в которой мои родственники наслаждались передачей у телевизора в Пьермонте, сбила меня с толку. Я не уверена, была ли с нами тогда Люсиль.

Я с волнением посмотрела выступление Барбары и Клода, которых знала весьма плохо (можно сказать, не знала вообще) – мы встречались только на похоронах да на семейных сборищах. Они оба уже умерли. В студии они сидят рядышком и внимательно смотрят друг на друга, прислушиваются друг к другу, словно все вокруг их мало интересует. Оба рассказывают о тяжелом времени, о том, как Барбара из психиатрической лечебницы отправляла Клоду письма, требовала развода. Барбара невероятно красива и более обаятельна, чем Клод. Клод постоянно берет ее за руку, она улыбается, он говорит о своих поверхностных репортажах и с убеждением добавляет: «Пусть первым бросит в меня камень тот, кто никогда не страдал». Она с чувством собственного достоинства смеется.

Я не читала их книгу.

Я заказала подержанный экземпляр через Интернет. Семья Барбары всегда близко общалась с семьей моей бабушки. Благодаря Барбаре Лиана и Жорж познакомились. Потом благодаря Жоржу Барбара познакомилась со своим вторым мужем Клодом. Разница в возрасте у Лианы и Барбары всего три года, и обе они, подобно своей матери, воспитали целую ораву детишек. Несмотря на разные характеры, и Лиана и Барбара отличались силой воли, какой-то непонятной жизненной энергией, умением радоваться жизни (за исключением периодов болезни Барбары). Обе сестры верили в любовь, в Бога и в преданность супругу. Обе вышли замуж за сильных мужчин, блиставших в обществе. Обе регулярно ходили в церковь, но ни одну из них нельзя упрекнуть в ханжестве. Обе сестры холили и лелеяли не только душу, но и тело. Обе гордились своим образованием.

В книге «Двое и безумие» Барбара пишет о смерти братьев. И одному, и другому едва исполнилось двадцать: один погиб от военной раны и заражения крови в Индокитае, другой – от пневмонии после купания в ледяной реке. Во время первых приступов безумия Барбара постоянно видела мертвых братьев, словно по-прежнему чувствовала себя ответственной за них.

Из многочисленных бесед я узнала, что почти все сестры моей бабушки, судя по всему, в юности были изнасилованы своими отцами. Об этом Барбара умалчивает.

Я никогда не увлекалась психогенеалогией и феноменами «повторения судьбы» – из поколения в поколение. Я не понимаю, как могут передаваться инцест, смерти детей, самоубийства и безумие.Тем не менее факт остается фактом. Страшные события для моей семьи, для моих предков – не случайность, а закономерность, будто проклятие или традиция. И этого нельзя отрицать.

Люсиль оставили в Мезон Бланш почти на две недели. К ней пускали посетителей: Фореста, родственников, друзей из Общества любителей кошек. Спустя несколько дней после ее поступления в больницу Люсиль сообщили о смерти Батиста, сына Барбары и Клода. Он пустил себе пулю в лоб. Если пакт о самоубийствах существовал, Батист явно следовал ранее выношенному плану. Он стал третьим и последним участником суицидальной волны . Люсиль покинула Мезон Бланш в состоянии глубокого внутреннего дисбаланса. Психиатр общался с ней всего дважды – при оформлении и при выписке, в остальное время Люсиль просто делали уколы и надеялись на лучшее. Лизбет отказалась помещать сестру в специальное учреждение и забрала домой. Однако очень быстро ситуация стала катастрофической – Люсиль выплевывала лекарства, творила черт знает что, на радость детям Лизбет – хитрила, выдумывала глупости, бегала по ковру на четвереньках и, стоило Лизбет отвернуться, пыталась смыться на воображаемую встречу. Когда Лизбет запирала сестру на ключ, Люсиль вслух громким голосом произносила все, что приходило ей на ум. Бесконечный поток слов, за которым последовали годы молчания.