Макс сзади склонился над женщиной, подхватил ее руками под мышки. Поднял с пола и помог сесть на стул, наклонил ее голову, чтоб кровь побыстрее прилила обратно, он был уверен, что у женщины простой обморок. К тому времени из недр магазина появилась еще одна продавщица, протянула стакан воды и принялась обмахивать женщину магазинной рекламкой, пока ей не стало лучше. Ангела оставалась стоять там, где ее поставили, у прилавка, и делать то, что ей было велено. Вся сцена длилась несколько секунд, а потом дядя Макс вернулся рассматривать кольца, хотя так ничего и не купил. После магазина он пришел в такое отличное настроение, что повел Ангелу в кино на «Один дома» и даже купил ей попкорн.
21
Ангел предлагает мне пройтись с ней по магазинам за одеждой, но я отказываюсь: невзирая на прорехи своего гардероба, я, правду говоря, не могу себе позволить особых покупок, работаю я всего лишь две недели и не знаю, будет ли другая. Ангел смеется и уверяет, что умеет здорово торговаться, а кроме того, субботняя ночь у нее свободна, а потому она предлагает отправиться попозже днем, а потом зайти куда–нибудь и выпить по рюмочке–другой. Неожиданно для себя говорю «да», в конце концов впереди целых два дня, которые чем–то надо заполнить и на протяжении которых отвлекать себя от раздумий о прошлом. На работу мне только в понедельник, а никаких иных планов у меня нет… только мне претит мысль куда–то пойти, развлекаться, особенно когда подумаю обо всем случившемся. Интересно, думаю, уйдет ли когда–нибудь это чувство вины, настанет ли такой день?
Ангел говорит, что поспит часов до двух, потому как всю ночь работала, а поскольку утро великолепное, то мне, наверное, нелишне будет прогуляться: прогулка поможет убить время, а может, свежий воздух и прочистит мне голову. Я уже скучаю по нашему садику в Чорлтоне, скучаю по возможности покопаться в земле, повозиться с цветами, когда стоит великолепная погода, пропалывать сорняки в цветочных горшках, прищипывать розы, а лучше всего — расстелить одеяло на траве и играть в паровозики с моим малышом.
Прекрати
Брэд рассказывает мне про заброшенную железнодорожную ветку, которую превратили в проселок, что тянется через город, начиная от самого Финсбери — Парк до какого–то миленького местечка, название которого я забыла. Там чудно, уверяет меня Брэд, и оттуда можно попасть в Хэмпстед — Хит[14], о которой я слышала. У Эрики раздраженный вид, будто ее возмущает, что я знаю и что Брэд рассказывает; по–моему, она ничем не любит делиться, даже тем, что ничего не стоит, чем опять напоминает мне мою сестру.
Мне определенно надо поразмяться после вчерашних переживаний: то кого–то отключала, то чьи–то имена путала, тысячу раз КСГХ талдычила, с часов глаз не спускала, пока рабочая неделя к концу не подошла и число вызовов не сократилось. Еще и улыбаться надо! Это воспринималось как особенно тяжкая работа. Впрочем, Саймон, похоже, отнесся ко мне благожелательно, несмотря на мое шаткое положение, и он мне нравится, в нем под той маской, какую он носит, есть что–то славное. Мы с ним только–только познакомились, но есть в нем что–то, от чего создается впечатление, будто он увидел меня насквозь, будто почти прознал, что я наделала, и жалеет, что у него не хватает духу (или трусости, все зависит, с какой стороны на это посмотреть) и свою жизнь тоже послать ко всем чертям. Два других партнера (с Каррингтон я еще не встречалась: имечко у нее — Тигра!) не так харизматичны, Саймон, видимо, — движущая сила агентства, но, мне кажется, устал ото всего этого. Вчера, уходя на свой вожделенный обед, он попросил меня заказать ему попозже машину, чтобы отвезла его куда–то там в Глостершир.
— Едете за город на выходные, Саймон? — спросила я.
— Нет, — ответил он, — я живу там, просто в течение недели остаюсь в городе. — Похоже, сказано это было с такой грустью и настолько без воодушевления, что я подумала, уж не считает ли и он свою жену стервой.
— О, — произнесла я, стараясь быть вежливой. — Прелестно, должно быть, иметь местечко для ночлега в Лондоне и настоящий дом за городом. — И Саймон как–то странно, будто забавляясь, взглянул на меня, а Полли рассказала позже, что он владеет целым домом в Прироуз — Хилл и вообще — упакован. Не могу в толк взять, как он заработал такую кучу денег на идиотских рекламках средств после бритья и чипсов и как такое способно сделать человека таким безрадостным. Даже как–то грустно за него стало.
Парклендский Проселок меня поражает. Хоть я и старалась отыскать его начало, но стоило оказаться на нем, как только и оставалось: шагай прямо по нему, и доберешься куда хочешь, — для меня это идеально, жалею, что и жизнь не может идти так же. Тоненькой зеленой полоской прорезает он северный Лондон, а поскольку на деревьях густая летняя листва, то я едва различаю стены домов, напоминающие мне, что вообще–то я в городе. Время от времени прохожу через сплошь покрытые надписями и рисунками тоннели или миную разросшиеся игровые площадки, которые природа, похоже, возвращает в первобытное состояние, делая чересчур опасными для детишек, которым они предназначались. Пройдя через какие–то железнодорожные арки, поднимаю взгляд и вижу над собой каменное существо, эльф какой–то или фея, по–моему, грозит мне со стены, словно пытается схватить меня — аж мурашки по коже побежали. Догадываюсь: подразумевалось, что это произведение искусства, — только мне оно не нравится, и я спешу дальше.
Странно, но мне едва верится: недели не прошло, а как далеко я зашла, как неестественно легко оказалось начать всю мою жизнь сызнова и как все в конце концов может оказаться хорошо, коль скоро я сделала это. Со мной все будет в порядке, пока я не стану думать о Бене или Чарли, о том, чем могут они быть заняты в данный момент, об их первых выходных в одиночестве, о том, как им вдвоем живется. Стараюсь не признаваться себе, что сделанное мною — сумасшествие, нечто непростительное. Пусть Бен, может, больше и не любит меня, все равно я исчезла, он не знает, где я, как я, жива ли я или мертва.
Отвлекаюсь и всю себя настраиваю на то, чтобы неустанно передвигать ногами, все мысли устремляю на случившееся в эту неделю: стараюсь больше не думать, что было прежде, — и растворяюсь в ритме податливой почвы, пробивающихся к жизни деревьев и своих мерных шагов. Не успеваю опомниться, как оказывается — хожу уже около часа. Я почти дошла до конца этого тоннеля, что помогло мне воссоединиться с землей, помогло снова спуститься на землю. Солнце, должно быть, зашло за облако, краски сменились с бодряще–желтых и ярких свеже–зеленых на вгоняющие в тоску коричневые и тускло–серые. Становится прохладнее. Поворачиваю налево, под ногами слегка потрескивают упавшие гниющие ветки, а я вышагиваю по узкой тропке меж деревьев туда, откуда доносится шум уличного движения.
