ГЛАВА 13
ИЛИЯ АБРАВАНЕЛЬ ЛОВИТ ГОЛУБКУ
— Может, мы все-таки немного побеседуем, синьора? Ведь уже столько сеансов прошло у нас в полном молчании.
Бернардино говорил чистую правду. Симонетта и впрямь молчала вот уже три дня подряд, сидела, точно воды в рот набравши, и взгляд ее прекрасных холодных глаз казался ему похожим на взгляд ястреба, вызывая в его душе некоторую тревогу. Уже позади был тот лихорадочный этап, когда делается набросок углем, и тот страстный период подбора цветов, во время которого художнику требуются полная тишина и сосредоточенность. Теперь Бернардино работал в основном над светотенью и всевозможными мелкими деталями, а на этой стадии работы он обычно весьма охотно болтал с натурщицами. В общем, он считал, что сейчас как раз самое время для разговоров, которые раньше были ему совершенно ни к чему. Разумеется, когда начнется работа над лицом — а лицом он занимался всегда в последнюю очередь, — Симонетте придется помолчать. Бернардино прекрасно знал, что невозможно поймать то или иное конкретное выражение губ или глаз, если лицо будет слишком оживленным, будет постоянно меняться. Но сейчас, пока он выписывает складки на ее одеянии, легкая, ни к чему не обязывающая беседа могла бы значительно скрасить те долгие часы, которые он проводил за работой. Однако Симонетта в ответ на предложение художника лишь глянула на него с нескрываемым презрением и промолчала.
Вздохнув, Бернардино бросил кисть. Что ж, ответ он получил, но сдаваться был не намерен. Он потянулся, зевнул, показывая ей свой розовый язык и белые зубы, и она подумала: скалится, как дворняжка!
— Ладно. Тогда я, пожалуй, ненадолго схожу в таверну. Раз ты, драгоценная синьора, со мной разговаривать не желаешь, я поищу тех, кто это сделает с удовольствием. Но очень тебя прошу, ни в коем случае не вставай с места и даже не шевелись, пока меня не будет, хорошо? — И он двинулся прочь по нефу, звеня в кармане монетами.
Ее монетами! Симонетта чуть не вскочила, так она была потрясена этой наглостью, невольно нарушив свое молчание.
— Как это «сходишь ненадолго»? Что же мне так и сидеть не шевелясь?
Он обернулся на ходу, но не остановился, а просто сделал несколько шагов задом наперед, продолжая при этом говорить.
«Может, он споткнется и расшибет себе башку?» — сердито подумала Симонетта.
— Ненадолго значит ненадолго. Не тревожься, синьора, я скоро вернусь, но надо же мне хоть немного с людьми пообщаться. А ты, уважаемая синьора, готовься к тому, что наши сеансы могут немного затянуться, если ты будешь столь же упорно изображать немую. А впрочем, как я уже сказал, не тревожься: до полуночи мы тебя непременно доставим домой. — И он снова двинулся к дверям.
— Погоди! — крикнула Симонетта. Она была в бешенстве, ни в коем случае не собираясь позволить ему продолжать эту пытку, и буркнула еле слышно: — Хорошо, мы будем беседовать, если уж тебе, синьор, это так необходимо.
Бернардино нарочитым движением приставил руку к уху, делая вид, что не расслышал ее.
— Что-что? — И он снова сделал несколько шагов к дверям.
Симонетта судорожно вздохнула и повторила, немного повысив голос:
— Я сказала, что мы будем с тобой беседовать, синьор, коли ты так хочешь.
Бернардино вернулся, сел и снова взялся за кисти.
— Вот и прекрасно. — Он выжидающе посмотрел на нее, чуть приподняв бровь.
— О чем же ты хочешь со мной говорить? — спросила Симонетта с надменным спокойствием.
— Хмм… — Он подпер голову рукой в притворной задумчивости. — Трудно сказать, ведь в данном случае разговор наверняка получится неестественным.
— Что значит, в данном случае?
— В данном случае, то есть когда люди испытывают друг к другу особые чувства.
— Какие же, например?
— Ну, я имел в виду, разумеется, ненависть. Ведь ты, синьора, меня ненавидишь, так? Вряд ли я мог иметь в виду какие-то иные особые чувства.
Пожалуй, в эту минуту Симонетта действительно по-настоящему его ненавидела, однако воспитание заставило ее воздержаться от хлесткого ответа.
— Возможно, нам стоит продолжать беседу следующим образом, — улыбнулся Бернардино. — Сперва ты, синьора, задаешь мне вопрос. Но учти, вопрос должен быть интересным! А потом свой вопрос задаю я. Но каждый обязан отвечать правдиво.
— Да ты, синьор, просто не в своем уме!
— Так, может, мне все-таки лучше пойти в таверну?
— Нет-нет! Но кто же первым начнет этот нелепый допрос?
— Если угодно, можешь начать ты. Ведь даме полагается всегда оказывать предпочтение, даже если это простая натурщица.
И Симонетта опять с огромным трудом заставила себя остаться на месте, хотя больше всего ей сейчас хотелось вскочить и убежать. Она попыталась отыскать вопрос покаверзней, но разум отказывался ей повиноваться.
— Скажи, синьор, откуда ты родом?
— О, Симонетта! До чего скучное начало! Ведь я же предупредил: вопрос должен быть интересным. Ну хорошо, раз вопрос задан, то я отвечу: из селения Луино, что на берегу озера Маджоре. Теперь моя очередь. Почему тебе вдруг так понадобились деньги?
Симонетта опустила голову и долго изучала собственные руки, потом наконец промолвила, запинаясь:
— Потому что мой… Потому что мы… Эти бесконечные войны сделали меня нищей.
— Но почему деньги вдруг понадобились так срочно?
— Но ведь я только что ответила!
— Это не ответ. И я имею полное право требовать удовлетворительного ответа на свой вопрос. Повторяю: почему тебе так нужны деньги?
— У нас с мужем были большие расходы, — нетерпеливо вздохнула Симонетта, — на слуг, на всякие переустройства в поместье… на развлечения, соответствующие нашему положению в обществе…
— Почему тебе так нужны деньги, Симонетта?
Это было уже слишком, и она повысила голос:
— А почему людям вообще нужны деньги? Потому что когда у людей расходы превышают доходы, то…
— Почему тебе так нужны деньги?
— Потому что Лоренцо истратил все наше состояние на эти войны! — вырвалось у Симонетты, выведенной из себя его безжалостными вопросами. — Он, не задумываясь, тратил деньги на боевых коней, на свое войско, на роскошные ливреи для слуг, на различное оружие, а когда я спустилась в фамильную сокровищницу, чтобы взять денег для нашего нотариуса, их там вообще не оказалось. Ну что, ты доволен?
Бернардино видел слезы у нее на глазах, ему было стыдно и очень жаль ее. Он заставил Симонетту сказать правду, хотя и так догадывался, что виною всему ее покойный муж, что это он так подвел ее. Душа Бернардино требовала подтверждения того, что этот Лоренцо оказался никчемным мужем и хозяином, однако ему совершенно не хотелось возвышать себя, оскорбляя память покойного бедолаги. Он и так потерял и жизнь, и Симонетту. И теперь Бернардино жалел, что, поддавшись глупому желанию, до такой степени расстроил эту прелестную женщину, заставив ее вслух признать, что созданный ею идеальный образ мужа, как того требовала от нее его смерть, — это всего лишь иллюзия. Бернардино действительно чувствовал себя виноватым, хотя вслух этого и не сказал. Впрочем, тон его весьма смягчился.
