— Ружье отыми, — тихо сказал чернобородый, и по тому, как нож тут же от горла исчез, а чья-то рука вырвала у Ерофея фузею, стрелец понял, что перед ним сам Яшка Висельник.
Вор справа рост имел средний, но в плечах разбойничьему атаману не уступал. Смотрел исподлобья, угрюмо, как бугай, приготовившийся вышибить лбом ворота.
Из-за спины Ерофея выскочил и пристроился по правую руку от Яшки третий разбойничек. Этот был мелок, жидковолос и вертляв, как хорек. Стоял пританцовывая, нож меж пальцев крутил. Глядя на Ерофея, скалился, как цепной пес, и, казалось, чтобы броситься на стрельца и всадить ему клинок между ребер, вору не хватало только хозяйского «ату». У него и черты лица были мелкие, подленькие, богопротивные. Тонкие губы кривились то так, то эдак, открывая неровный ряд зубов, а маленькие глазки пылали радостью предстоящей расправы.
У всех за плечами висело по мушкету, а у атамана сразу два. На поясах рожки-пороховницы, сумки с пыжами и пулями и по запасному пистолю. Вооружились воры похлеще казаков-гвардейцев.
Так они втроем перед Ерофеем и стояли: «хорек», «волчара» и «бугай».
— Остальные где? — спросил Ерофея чернобородый.
— Должно быть, ты Яков по прозвищу Висельник, — отозвался Ерофей. Говорил стрелец спокойно, страха не выказывая.
— Я спрашиваю, где остальные? — с нажимом повторил разбойничий атаман.
— Один я тут, — отозвался Брюква.
Яшка сделал шаг к стрельцу и резко уткнул раструб пистоля ему в лоб, так, что голова Ерофея откинулась и он стукнулся затылком о сосновый ствол.
— С самого Тобольска в одиночку струг вел? — атаман кивнул на реку, туда, где стояло пришвартованное судно, на мачте которого покачивался стяг Тобольского гарнизона. — Не по заду седалище.
— Дай я ему язык за брехню отрежу! — взвизгнул «хорек», но Яшка на него даже не оглянулся.
— Дюжина нас, — спокойно соврал Брюква, прикидывая, что можно рассказать, а что требуется держать в секрете. — Остальные за вогулами вверх по реке ушли.
Яшка пистоль ото лба Ерофея убрал, на шаг отступил, оценивая слова стрельца.
— Почто вам вогулы? — спросил атаман.
— А я говорил, говорил, что вогулы скарб намылились прятать! — снова взвился «хорек».
— Пасть заткни, — не повышая голос, остудил его разбойничий атаман и вопрос стрельцу повторил.
— Приказ у нас шайтана вогульского добыть, — ответил Брюква.
— Неужто Золотую бабу? — удивился «бугай», до этого не проронивший ни слова. Голос у него был низкий, хриплый.
— Ну теперь ясно, отчего вогулы осатанели! — выпалил «хорек». — Мы им Золотую бабу схоронить помешали! В ней же два пуда чистого золота!
Яшка резко повернулся и отвесил «хорьку» оплеуху с такой скоростью, будто из пистоля пальнул.
— Я ж сказал, хлебало замажь, — сквозь зубы процедил атаман болтливому вору. — Я с человеком разговор держу.
«Хорек» утерся и руку ладонью вперед выставил, дескать, все, молчу.
— Что за шайтан? — Яшка снова повернулся к Ерофею.
— Медный гусь.
— Точно? Почто тобольскому воеводе Медный гусь?
— О том не спрашивай, — Ерофей пожал плечами. — Мы люди простые, подневольные, князья нам свои соображения не доверяют.
— Ладно, нам и этого впору, — согласился атаман. — А теперь мы тебя ласково порежем. Товарища нашего вы порешили, струг мой к рукам прибрали. А знаешь ты, что человекоубийство — грех? И что чужое брать — не хорошо?
«Бугай» оскалился, улыбнулся, наверное. Губы «хорька» заплясали, лицо в гримасах закорчилось — вор готов был расхохотаться, но сдерживал себя.
— Вашего караульного медведь задрал, — ответил Ерофей, косясь меж воров на заваленный ветками струг. Там за листвой он уловил движение, вернул взгляд на Яшку, невозмутимо продолжил: — Мы его как христианина похоронили, и ты нам за это в пояс поклониться должен.
— А сучара-то с гонором! — не удержался «хорек».
— Что-то ты и взаправду храбр непомерно, — согласился с «хорьком» Яшка, наводя на Ерофея пистоль, но в следующее мгновение вдруг рявкнул: — Тихо!
И замер, прислушиваясь. Тайга поскрипывала стволами, что-то по-старчески невнятно бормотал Ендырь, процеживая воду сквозь гребенки поваленных в реку елей, да где-то тоненько крякала кедровка. Но Яшка не сомневался — мгновение назад он услыхал чирк огнива. Атаман бросил взгляд на стрельца, Ерофей смотрел ему в лицо и улыбался, словно издевался, и это тревожило Яшку не меньше, чем услышанный звук. И еще затылком почуял вор чей-то взгляд, как чувствует его лось, когда из засады за ним наблюдают волки. Атаман резко оглянулся.
С кормы воровского струга сквозь листья и ветви торчал короткий ствол пушки-фальконета, и черное дупло чугунной трубы целилось атаману в грудь. Яшка, как подкошенный, рухнул на землю, и тут же бабахнула пушка. Стоявшего за атаманом «хорька» снесло. Заряд картечи отбросил незадачливого вора метров на пять и припечатал к стволу того самого кедра, где накануне нашел свою смерть караульный разбойников. Руку, в которой «хорек» держал фузею Брюквы, оторвало, грудину разворошило черно-красным месивом. Гнилозубый вор стоял еще несколько мгновений, глядя перед собой остекленевшим взором, а ему на голову и плечи сыпались сухие ветки, шишки и хвоя встрепенувшегося от выстрела кедра; затем съехал по стволу и, по-гусиному запрокинув голову, замер.
Но никто за кончиной «хорька» не наблюдали. Как только шарахнула пушка, Яшка пальнул наудачу в корму своего струга, пистоль бросил, резво отпрыгнул в сторону и, кувыркаясь, скрылся в кустах. Стрелец Брюква тоже не мешкал, он кинулся к своему мушкету, но ему вдогонку грянул выстрел. Пуля ударила Ерофею в плечо, он споткнулся и упал грудью на свою фузею. Не замечая боли, схватил мушкет, перекатился на спину, отдирая от ствола руку «хорька» и, почти не целясь, выстрелил в «бугая»; тот уже бросил пистоль и доставал запасной. А следом грохнул еще один выстрел, это Демьян Перегода стрелял из мушкета с кормы воровского струга. Пуля Ерофея Брюквы попала вору в живот, и он бы успел пальнуть в стрельца, но заряд Демьяновского ружья взорвал вору голову. Перегода спрыгнул со струга и кинулся к убитому разбойнику, сорвал с его плеча заряженный мушкет, спрятался за сосной.
— Ерофей, перезаряжай, я крою! — крикнул он стрельцу.
— Добро! — отозвался Брюква, но тут его плечо обожгла резкая боль, так что он и пошевелить рукой не мог. — Зацепило меня, рука не слушается!
— Бери у вора мушкет!
Ерофей перевернулся на живот и пополз к скрюченному под кедром «хорьку». Кое-как стащил с него ружье, отполз за соседнее дерево, замер, переводя дыхание.
