— Волосы с головы содрали, ироды, — тихо добавил побледневший Прохор Пономарев.
— Закройте, закройте ему очи! — потребовал Недоля. — Через глаза того, кто сатану увидал, диавол и нас зреть способен!
Перегода, будто очнувшись, шагнул к мертвому стрельцу, аккуратно положил его на спину, провел пальцами по векам.
— Прости, брат, — тихо сказал он. — Недоглядел я…
— Живого освежевали, — все так же тихо сказал Прохор Пономарев, содрогнувшись. — Не люди это, звери.
— Нет, — возразил Рожин. — Крови мало, мертвый он уже был.
Семен Ремезов кивнул, соглашаясь с доводом толмача.
— Демьян, рассказывай, — произнес Мурзинцев, и Перегода коротко поведал товарищам события последних часов.
— Стало быть, двух воров и одного вогула положили, — подвел итог сотник. — А мы Ерофея потеряли.
— И струг, — заметил Рожин.
— И все, что в струге было, — угрюмо добавил Васька Лис, который успел в судно заглянуть.
Запасы провизии хранились на струге, и когда вогулы его расстреливали, второй залп угодил в казенку, так что почти вся снедь пропала. Сухари в двух мешках раскисли в квашню, мешок ржи напитался водой, и зерно срочно требовалось просушить, иначе запреет и сгорит, а сушить было негде, да и некогда. Бочку с вяленой рыбой ядром разметало, так что ошметки рыбы вперемешку со щепками по реке расплылись. Пропали невод, снасти, самовар, бочка с порохом, кузов со свинцом, казан, даже парус и кое-какой такелаж — вогулы вычистили струг дочиста, оставили только флаг. На покосившейся мачте красно-синий стяг Тобольского гарнизона висел понуро и сиротливо, будто стыдился обворованного струга.
Но больше всего Лиса с Недолей возмутило то, что вогулы прихватили и водку.
— Ворье твои вогулы, Рожин! — кричал Лис. — Все ж стащили! Даже дырявым одеялом Игната не побрезговали! Водку! Водку стырили, окаянные! А ты себя в грудь бил, что вогулы чужого не возьмут!
— Не путай воровство с добычей военных трофеев, — невозмутимо ответил толмач. — Ты вон на капище тоже порывался у вогульских богов монету отнять.
— И казан утянули! — не унимался Лис. — Как теперь жрать готовить?!
— Васька, чем орать, лучше делом займись! — прикрикнул на стрельца сотник. — На Яшкин струг наш стяг перевесь. Прохор, Игнат, копайте могилы.
Ерофея похоронили на берегу. Убитых воров закопали поодаль. Из досок разбитого струга смастерили кресты, отец Никон отпел и стрельца и разбойников.
Тело убитого Перегодой вогула не нашли — видно, Агираш его с собой забрал. Стащили на реку струг Яшки Висельника. Лис привязал к мачте стяг и тем зачислил судно на службу Тобольского гарнизона. Сели на весла, отчалили.
Солнце, мутное, как пьяный глаз, в облачной дымке расплавило дыру в форме леща, и казалось, что это сам Нуми-Торум приоткрыл око и теперь пристально и равнодушно смотрит путникам в спину.
В устье Ендыря вошли засветло, но Мурзинцев подопечных не торопил, велел разбивать лагерь. Требовалось раздобыть еду, иначе на пустой желудок и до ближайшего селения не догрести. Рожин нарубил тонких веток тальника и принялся мастерить важан — корзину-ловушку для рыбы, Семен Ремезов взялся ему помогать. Перегода одолжил у Прохора фузею, ушел стрелять дичь, а стрельцы отправились за дровами и лапником для ночлега. В хлопотах по обустройству лагеря было не до разговоров, из мыслей путников не шел погибший товарищ, да и потеря струга настроения не добавляла. Но когда поздним вечером сидели вокруг остывающего костра, дожидаясь готовности пекущегося на углях глухаря, Демьян молчание нарушил:
— Слушай, Рожин, я понять не могу, почему вогулы меня не убили?
— Радуйся тому, — тут же вклинился Недоля.
— Я и радуюсь, токмо понять хочу. Шаман меня «роша куль» назвал, «роша» что значит?
— Русский, — ответил толмач. — Лысину свою благодари. Без волос они тебя за куля приняли.
— Лысина Демьяна спасла? Как это? — заинтересовался Игнат.
— Про то, что одна душа в волосах живет, я помню, — сказал Перегода, сдвинув шапку на лоб и задумчиво почесывая голый затылок. — И то, что вогулы по пять душ в себе носят…
— Чего-чего? — удивился Васька Лис. — Откуда это пять душ взялось? Чьи души вогулы в себе носят?
— Экая ересь! — пробасил пресвитер, но и сам был не прочь услышать, зачем местные многодушие себе измыслили.
— Вогулы так говорят, — подумав, начал Рожин. — Одна душа — олэм, душа-медведь. В тайге медведь — князь, и княжит он испокон веков. Стало быть, душа-медведь — это та душа, что к предкам обращена. Душа многомудрая, могучая, властная. Через эту душу вогулы и остяки с тайгой связаны, со всякой живностью и деревьями-травами. Через нее шаманы с духами леса общаются, менквов приручают, у богини Калтащ-эквы покровительства выпрашивают. Многие иноверцы себя потомками Хозяина-медведя считают. К слову, в Вежакорах капище как раз для Ялп-ус-ойки обустроено, Старику-медведю то бишь. Имда там, шайтан Ялп-ус-ойки — медвежья шкура с целой головой, богато арсынами и всякими побрякушками украшенная. Почитают местные медведя, дары приносят, клятвы ему дают.
— Какие? — спросил Васька Лис.
— Разные. Не воровать, не убивать. И добавляют, чтоб к тому, кто клятву нарушит, пришел Консенг-ойка, Когтистый старик, и клятвопреступника на куски порвал.
— Нашли, кому божиться! Косолапому! — Васька фыркнул.
— И клятв этих держатся крепко, Вася. Потому что Хозяин и в самом деле приходит и мнет нерадивых.
— Байки! — отмахнулся Лис.
— А мне батя сказывал, что медведя нечистая сила опасается, — вставил Недоля. — От него сам черт бежит, а ежели топтыгина через избу провести, на которую порча наведена, то порча сойдет.
Пресвитер перевел на Игната тяжелый взор, укоризненно покачал головой, дескать, и откуда ж ты такой безмозглый взялся?
— А может, избу надо попу с кадилом обойти, чтобы нечисть на нее глаз не положила? — прогнусавил отец Никон, и Недоля потупился, притих.
— Как-то один остяк клятву нарушил, — продолжил Рожин. — Увел оленей у соседа и ушел далеко, чтоб не нашли. Прожил еще долго, женой обзавелся, чадами оброс, потом помер, похоронили его. И стали остяки говорить, что Хозяин клятв не слышит и что божиться ему без толку. А потом нагрянул медведь, могилу клятвопреступника разрыл и останки по округе разметал.
— О Господи! — Недоля перекрестился.
— Перед тем как воры заявились, — заговорил Перегода, когда все умолкли, — я по следу медведя ходил, коего вор ранил. Тушу не нашел. Кровавый след полверсты тянулся, и с каждой саженью истончался, будто раны на ходу заживали. А потом и вовсе след оборвался.
