И, конечно, обратить внимание его величества на пренебрежение ритуалом. Она не осмелилась сказать князю, как глубоко ее уязвило решение комиссии, возглавляемой им — ведь она была в числе тех, кто настаивал на подробном регламенте церемонии, чем немало удивила князя. «Ты вечно нарушаешь регламент, — сказал тогда князь, — большего нарушителя во всем Ордене не сыскать. И ты хочешь деталировки?» — «Поймите, ваше сиятельство, — отвечала она, — одно дело текущие заботы, а совсем другое — событие, внушенное Духом Живым…» — «Не смей так говорить! Все здесь внушено Духом Живым». — «Ну и что… Ну и подумаешь… А вот в Испании…» Они тогда едва не поругались.
А ведь эти солдафонские принципы, подумалось ей, могут быть очень живучи. Ведь они запросто перекочуют и в двор. Сейчас это — да, единое целое, думала она, глядя на атласное братство, но что будет, когда царская воля расставит все по своим местам? Одни заслуженно встанут рядом с троном; другие, менее достойные, обидятся, права начнут качать… плести интриги… заговоры… Какой ужас! Но это уже не ритуал — это политика… на то князь, на то службы безопасности и все, что уже существует сейчас… Значит, все же они понадобятся. Какой непростой вопрос! Вот, вот где нужно копать в Испании — изучить, уяснить, систематизировать расстановку сил, сложившихся к смерти Jefe… да! нефть нефтью, банки банками… а власть властью; расстановка сил в самом центре — вот где точность решает все! Она вспомнила формулу от 10 августа -5-го года — константы, исчисленные ею до шестого знака после запятой. Вот оно! Вот как надо работать.
И этикет. Без этикета никак нельзя. Как жаль, что я не дворянка, думала она, приближаясь к месту, отведенному для нее, и ласково улыбаясь в ответ на сыпавшиеся с разных сторон комплименты. Что за авторитет будет у меня при дворе? Однако здесь всего сто человек; а дворян из них менее половины. Почему бы его величеству не удостоить звания всех своих друзей… разумеется ограничившись сегодняшним, первейшим кругом… Во всяком случае, за свою особую заслугу перед ним я-то могла бы рассчитывать… Надо бы разузнать — не предлагал ли король Жанне д’Арк дворянства? Легко было Хуану Карлосу! Наследственный двор… наследственная герольдия…
В трапезной появился его высочество, сопровождаемый князем и членами Совета. Все встали. Мысли Марины немедленно улетучились; она вышла из-за стола, кругом обошла свой стул и низко присела перед шествующими мимо. И увидела краем глаза, что, глядя на нее, именно так поступили многие — поклоны их, разумеется, были мужскими, но они тоже, как и она, обошли свои стулья; те же, кто так и не вышел из-за стола, имели смущенный вид и старались всячески показать, будто что-то им помешало выйти. Может, я не права насчет солдафонских манер, подумала Марина. В следующий раз они выйдут все. Боже, ужаснулась она, я же сама ничего не знаю. Вилки не путать научилась месяц назад. А как Елизавета меняла церемонии? А Петр? А царица Екатерина?
Прорвемся, подумала она, вновь усаживаясь.
* * *
Милый, я не о сексе. Это очень коротко и очень важно. Сегодня на работе я услышала кое-что. Я не хочу писать, что и как услышала; говорили посторонние люди. Когда я была девчонкой, все вокруг умели читать между строк. Ты наверняка не утратил это искусство.
Может что-то произойти. Я боюсь за тебя. Я-то выкручусь, я умею, а ты — нет. Ты недотепа. Я люблю тебя. Я прошу тебя немедленно уничтожить всю нашу переписку и какое-то время мне не писать. Я сама тебе напишу, когда/если пойму, что это просто разговоры каких-то маразматиков.
Надеюсь, ты понял меня.
SEND * * *
— Что скажешь? — спросил Вальд.
— Пока не очень много, — сказал Филипп.
— Но хоть что-нибудь скажешь?
— Что-нибудь — да.
Они сидели в салончике своего старого офиса за совершенно пустым столом. Они выбрали это место одновременно и не сговариваясь, будто оно было овеяно если не большими решениями, то хотя бы каким-то реалистическим духом.
— Я представил себе, — сказал Филипп, — что с нами все время играют два следователя; один, как положено, хороший, другой плохой. Хороший следователь иногда меняется. В прошлый раз это был Эскуратов, сейчас — Виктор Петрович.
— А плохой? — спросил Вальд.
— Плохой… Знаешь, я все думаю о том кожаном, из «Славянской».
Вальд хмыкнул.
— Да он же… гиена какая-то, едва не шестерка.
— Гиена? — усмехнулся Филипп. — Есть еще одна тварь из той же серии: стервятник. Немножко по-другому звучит, а?
— Почему ты вспомнил о нем?
— Потому что он единственный тогда спасся.
Вальд задумался.
— Да. Думаешь, он заранее знал?
— Если знал, то это было подстроено мастерски.
— Но тогда он вовсе не та фигура, за которую себя выдает.
— По крайней мере, не с теми фигурами заодно. И обрати внимание: хороший следователь — это просто роль. Истина-то всегда за плохим… Тебе не кажется, что надо бы нам поискать кожаного?
— Опять ты за свое, — поморщился Вальд. — Это не наши игрушки, ты можешь когда-нибудь понять?
— Нас втягивают, — сказал Филипп. — Нам придется играть в эти игрушки… иначе мы точно проиграем; так хоть какой-то шанс.
— Что значит — втягивают? Это была твоя идея позвать Виктора.
— Вот этого не надо; решали вместе. Если б ты отказался наотрез…
— Он сказал, мы можем не играть.
— Кожаный нам тоже наобещал в «Славянской».
— Ну хорошо, — сказал Вальд. — Как будешь искать кожаного?
— Для начала, последил бы за Эскуратовой.
— Ты фантаст.
Филипп пожал плечами.
— О’кей, — сказал Вальд. — Тебе сообщают, что Эскуратова встретилась с кожаным на углу. Твои действия?
— Тоже встретиться с ним. Сказать: извините, можно вас на минутку?
— Очень хорошо, — сказал Вальд. — Продолжай.
— Дальше спросить: парень, кто за тобой?
— Если он так велик, то ты до дому не доедешь.
— Но у меня больше нет мыслей, — развел руками Филипп. — Теперь твоя очередь.
— Одну вижу ценность в том, что ты сказал, — заметил Вальд, — это насчет плохого следователя. Оно, конечно, и так яснее ясного… но мне нравится ход твоей мысли! По-моему, ты созрел.
— Для чего?
— Для чего и я. Драпать надо, партнер. Ноги делать, когти рвать… да поживей, пока… Только не начинай насчет отпустят, не отпустят… Давай лучше придумаем четкий план.
— Партнер, — спросил Филипп, — сколько раз я тебе предлагал это? Не ты мне, а я тебе?
— То было как-то несерьезно.
— А сейчас — наоборот, слишком серьезно. Граница нас не спасет.
