флейте, всегда неприятно было, аж уши поджимались, но сейчас это было всё равно и никак не помешало исполнить «Репку» не на дудочке. Эффект был — ну совершенно восхитительный.
До утра никакое чувство вины меня не тревожило, да и потом тоже. Потому что даже волна смерти не сбивала с ног так, как поцелуи светлого князя.
Даже когда последнюю Дживзову ватрушку на завтрак доедала, не давилась. Счастлива была. Но дальше по лесам таскаться совесть всё-таки не позволила.
* * *
Король, которого мы почтительно дождались на выходе из его покоев (входить на церемонию одевания с опозданием показалось невежливым) встретил уже традиционно, распахнув в мою сторону объятия:
— Аira amuntë, мой рыжий восход, тебе на пользу прогулки, ты светишься — и я рад чувствовать, что соскучилась.
Приехали-то мы действительно на восходе, в нижних ярусах дворца клубился сыроватый туман, было немного зябко, и я понимала, что если скажу что-нибудь, то это будет жалким хриплым карканьем относительно звучного, как колокол, голоса лесного короля, и смущённо молчала.
Принцу объятия никто не распахивал, но хоть на гауптвахту не отослали. Только подумала об этом, как Трандуил гораздо суше, на чистом квенья, разъяснил, что дела, заброшенные принцем, заждались его. Все нужные инструкции и приказ королевский уже дожидаются, надо сделать то и это, проехаться туда и сюда. Как раз дней десять, если поторапливаться.
Понятно. Чего у короля отобрано — то он себе возместит в полуторном размере. Впрочем, так и лучше. Сделать, что хочется и огрести разом за всё мне лично тоже всегда казалось более приемлемым.
Но из дворца аранена выперли без завтрака.
159. Седьмые дни
Замечала, что присутствие принца делает меня крайне нечувствительной к окружающему. То есть нет, красоты всякие и тому подобное воспринимаю, а вот других эльфов уже не так чтобы. Во всяком случае, когда он прощался, за руку держал и шептал, что будет скучать и чтобы ждала его, и глазами синими смотрел, я даже папеньку его не очень замечала, да и потом под впечатлением оставалась, но впечатление это быстро обрубили, я до столовой дойти не успела:
— Эру Лисефиэль, я приношу извинения за своего сына, вчера был твой день, — на лице владыки мелькнуло мимолётное раздражение, — и, возможно, Блодьювидд захочет подарить тебе в следующий раз, кроме седьмого, ещё и шестой?
Я только собралась радостно согласиться, как рыжик ответил, что по доброй воле отдал аранену день и не примет подарок обратно. При этом улыбался уголками губ, кланялся и равнодушие демонстрировал. Как будто подарок был нестоящий и говорить об этом смысла нет.
Неприятно мне было, что дали от ворот поворот. Оно, конечно, естественно: он-то светлый эльф, а я всего лишь человечка — да только легче от этого не становилось. Обиделась и запереживала, но постаралась скрыть эмоции, ничего не ответив. Я сама хороша, забыла. А может, и разочаровала чем его, не хочет больше видеть. На душе заскребли кошки, жизнь помрачнела.
А Трандуил, похоже, повеселел, рыжику благосклонно кивнул и меня под руку взял.
Огорчилась, а завтракать всё равно пошла — за себя и за того парня. Прежние округлости почему-то до сих пор наесть не получалось. Читанные в детстве советы для худых, как потолстеть, уже не казались такими уж глумливыми. Ой, что там были за рецепты! Советовали свиной смалец мешать с сахаром, добавлять перетёртые яблоки и есть ложкой! До такого я не дожила, но фруктовый сироп и сливочное масло в зерновую кашу пихала без стеснения.
Сидящий напротив Глоренлин, несмотря на разрешение своих постов, никакие округлости наедать не собирался, судя по тому, что подали ему всегдашний цветной сет — семь стаканчиков на дощечке. Медленно, подробно выцедил их и дальше благодушно и где-то даже скучающе поигрывал чётками, глядя в пустоту и не вступая в разговор, похоже, уйдя в себя.
Я было подумала, что это потому, что не менее благодушно настроенный владыка (вот правда, похоже, радовался, что вернулась!) говорил почти всё время. Не по чину шаману говорить, вот и молчит. Вон, Лисефиэль, сидящий наискось, почти на углу, тоже со мной во дворце всегда индифферентен. Виновато в который раз на него посмотрела и снова увидела только рыжие волосы. Отвернулся и с соседом вполголоса разговаривает, не смотрит. Может, и правда разонравилась, а про чувства врал для блезиру.
Потухла окончательно и благополучно пропустила момент, когда Глоренлин изволил обратить на меня внимание:
— Божественная, — в голосе мир и покой, — эти твои клубни, я договорился с ними, и они оказались на диво приятным растением. Думаю, со временем войдёт в моду празднование цветения картошки. Хочешь сегодня посмотреть? Ранний вечер наилучшее время для любования!
Я удивилась, как будто пень заговорил человеческим голосом: от пчелиного короля не ждала куртуазности и речей о моде на любование цветами.
Зато не пчелиный король отреагировал моментом:
— Богиня занята. Мной, — баритон его не терял благодушия, но чувствовалось, что Трандуил собрался моментально и разворачивается в сторону наглеца, как потревоженная гремучая змея.
Встряхнула головой, пытаясь избавиться от слуховой галлюцинации: так и слышался шорох и треск погремушек. Глоренлин либо не слышал, либо, скорее, слышать не желал:
— Богиня свободна и может любоваться картошкой и чем захочет в любое время, — голос безмятежный, взгляд невинный, но погремушки трещали и здесь.
Поняв намёк, не удержалась и скользнула взглядом: я ж так и не полюбовалась… на красивое — а ведь уже понимала, что всё летит к чёрту, и что паскуда пчелиный король умышленно ссорится. Комкая салфетку вспотевшей рукой, пыталась сообразить, что сказать, чтобы погасить конфликт, и судорожно вспоминала, что, вроде бы, по договору они друг друга вызвать не могут… он ведь уже подписан Глоренлином?
Ничего не придумывалось, напало оцепенелое молчание, а владыка отнюдь не безмолвствовал:
— Свободна. Эру Глоренлин и раньше имел возможность в этом убедиться, — поганый намёк и я поняла, а Глоренлин в лице не изменился, но оно стало бескровным. Трандуил довольно заулыбался и продолжил: — И свободно останется во дворце, разве что в седьмой день к эру Лисефиэлю съездит, как это в договоре указано. Если захочет, конечно. Кстати, раз уж речь зашла сейчас: я полагаю разделить седьмые дни между эру Глоренлином и эру Лисефиэлем.
Ну понятно, себя владыка обидеть не даст. Я так и вспомнила дорогого Карлсончика, делившего плюшки с корицей: себе взял семь, Малышу оставил три. На возражение, что поделено нечестно, сказал, что ничего не знает и свою половину он уже съел. Прикрыла
