class="p1">— Он иностранец, языка не знает совсем, — и подумала, что не соврала вовсе, — Глоренлин зовут.
— О, Глоренлин, — Пётр протянул руку, легко и непринуждённо перейдя на английский: — Nice to meet you!
Твою мать! Ну да, коттедж, камеры, Толкин… приглядевшись, поняла, что и бороды-то у братцев барбершопные, непотребно ухоженные. А ватники — это так, для аутентичности.
Эльф молчал, но хотя бы руку принял и позволил потрясти. Но аутентичности никакой в нём не было, и тепла никакого тоже. Убивать не собирался, и то хлеб. Вздохнула:
— Он и английского не знает.
— А какой знает?
Полиглоты чёртовы! Уклончиво ответила:
— Синдарин точно знает. Мы на нём общаемся.
В ответ Пётр восхитился высочайшим уровнем нашего погружения, и на невыносимо корявом синдарине сообщил Глоренлину, что звезда сияет в час нашей встречи, и что надеется он, что пути, приведшие нас сюда, были зелены. Эльф, невозмутимо ответил по всем правилам. Дальше приветствия познания Петра в синдарине, видно, не шли, потому что он перешёл обратно на русский и незамедлительно предложил отметить знакомство. Брат Павел был послан в коттедж за водкой. Слегка расслабившись и обнаглев (когда ж ещё придётся!) спросила, нет ли сосисок и майонеза.
И они на троих раздавили бутылку водки. В смысле закуси тон был выдержан почти безупречно: лук, порезанный четвертушками, сало, крупная соль и чёрный хлеб. «Почти» получилось потому, что Павел приволок ещё здоровый кусок рокфора. И теперь водку им закусывал, сопя и подбирая рукава ватника.
Мне вручили пачку куриных сосисок и майонез. Пожарила сосиску на палочке, плюхнула на неё майонеза и задумчиво укусила — м-да, невкусно мне. И тут же поймала быстрый взгляд Павла. Мужики заканчивали бутылку, и разговорный синдарин Петра становился всё храбрее и всё больше походил на русский. Глоренлин пил, не закусывая. К началу второй бутылки (Павел, понятное дело, не был дураком, которого за одной пошли, он одну и принесёт) они весело чокались и так разговаривали, как будто понимали друг друга, причём Пётр уже на чистом русском рассказывал, как он лихо текстолитовым мечом мочил эльфов в каких-то там Пустых холмах, и рыжая борода его победно вздёргивалась. А эльф с любезной улыбкой вещал, что даже человека красит попытка выучить высокий язык. И ушком подёргивал. Павел больше молчал и смотрел. На эльфа и на уши его.
Мне тоже говорить не хотелось. Выкатила наконец картофелину из костра, разломила, обжигаясь — и почувствовала, как по лицу потекли слёзы.
Поэт Генделев как-то писал, что, живя в Израиле в эмиграции, в гостях был отпотчеван советским киселём, сваренным из брикета. Кто-то в подарок прислал. И что коренные израильтяне, попробовав, с отвращением отказались, а Генделев на пару с хозяином дома, тоже бывшим россиянином, всю кастрюлю, давясь, съели. Тоже с отвращением, потому что гадость. Ели и плакали. И дым Отечества… Набокова вспомнила:
Бывают ночи: только лягу,
в Россию поплывет кровать,
и вот ведут меня к оврагу,
ведут к оврагу убивать.
Проснусь, и в темноте, со стула,
где спички и часы лежат,
в глаза, как пристальное дуло,
глядит горящий циферблат.
Закрыв руками грудь и шею, —
вот-вот сейчас пальнет в меня —
я взгляда отвести не смею
от круга тусклого огня.
Оцепенелого сознанья
коснется тиканье часов,
благополучного изгнанья
я снова чувствую покров.
Но сердце, как бы ты хотело,
чтоб это вправду было так:
Россия, звезды, ночь расстрела
и весь в черемухе овраг.
И вот было ощущение, что Глоренлин дождался, чего ждал. Потому что он встал, поклонился собеседникам и внятно попросил:
— Блодьювидд, скажи своим сородичам, что нам пора.
Недоуменно нахмурилась:
— Уже?
— Да. Время.
Вздохнула и начала благодарить хозяев.
Пётр посмотрел неожиданно ясно и очень трезво, мягко спросил:
— Нужна ли вам помощь, высокородные?
Ого. Хотя, раз он сам играл, то живое эльфийское ухо от любого косплея отличит, а психика у ребяток оказалась пластичная. Поняли.
Слегка смутившись, перевела вопрос и подоплёку Глоренлину. Тот церемонно снял с пояса нож, протянул с поклоном Петру, изысканно благодаря — и, пока тот ошалело рассматривал эльфийскую вязь на ножнах, Глоренлин взял меня за руку, и пространство схлопнулось радужной раковиной.
156. Праздник Нептуна
сгорали в небе метеоры
по пляжу освещая путь
а в волнах мягкого прибоя
планктон светился голубым
© nilyin
Схлопнулось — и тут же захрустело под ногами ракушками и песком тёплым. Такое ощущение, что в любой иной мир приходишь сначала ногами. Не торопясь открывать глаза, думала, что и покойников, видно, не просто так вперёд ногами выносят. Что-то легко мне даются перемещения — а ведь за секунду меняется температура, давление и много что. Помнится, после первого путешествия, когда меня перетащили в Арду, я в том лесу очнулась нескоро, судя по промокшей пижаме и общему состоянию. И потом, когда Ганконер украл, сутки плохо было. А тут здоровой себя чувствую, ни тошноты, ничего, хотя позднее лето средней полосы сменилось тропическим теплом. Открыла глаза, и точно: белый песок, прозрачное зелёное море, бирюзовое сияние небес. Только тихо очень, ни ветерка.
Из Глоренлина, может, ещё почище Дракон бы получился, чем из Ганконера. И побезумнее.
Повернулась, нашла взглядом — уж под ним-то ракушки не хрустели! И — ах, эта гордая осанка, эти текучие движения! Что ж, если эльфийских подростков первые сто лет только дышать да двигаться учат, не приходится удивляться, что люди опознали эльфа.
Улыбнулась:
— Это твоё любимое место, эру Глоренлин?
Он поморщился в ответ:
— Царапает.
На недоуменный взгляд неохотно пояснил:
— Имя. Ведомое всем. Хочу, чтобы для тебя было иное, только наше.
Хм. Что-то меня не тянет страшного пчелиного короля пупсиком звать.
Он усмехнулся:
— Ничего, я постараюсь вызвать у тебя сильные чувства. Я не могу украсть тебя, — и зло блеснул глазами, — убеждения не позволяют, но войти в твоё сердце попробую. Я вовсе не люблю это место. Мы здесь потому, что оно скоро погибнет.
На испуганный вздох тут же отреагировал:
— Не бойся, моё искусство позволит нам пережить гибель этого мира и остаться живыми и невредимыми. Смотри, море начинает отступать, — перевела взгляд и заметила, что вода, только что дотягивавшаяся длинными языками до ног, уходит.
Обратила снова внимание на полное безветрие и мертвенную тишь, и в тишине этой странно звучали звуки высокой речи:
— Здесь скоро будет волна, которая смоет этот мир.
Да, странный подарок всё-таки…
— Блодьювидд, сама знаешь, что сидхе ничего не делают просто так, — губы узкие, зубы острые блестят, ни тени улыбки, — и владыка Трандуил
