– Ты не поверишь, дал. Например, маленькую деталь: у женщины была сумка. Небольшая такая летняя сумочка из плетеной соломки с цветочками, ее носят через плечо. Та самая, которую мы так и не нашли.
– Это, конечно, старушка запомнила.
– Представь себе, дед тоже! И вообще, перестань мне дискриминировать свидетеля. Между прочим, вторую маленькую деталь заметил только он.
Северин замолчал.
– Стас, – предупредил я, – когда-нибудь ты получишь по башке. И присяжные меня оправдают.
– Эта маленькая деталь – мужчина в кепке с длинным козырьком, в темных очках и, кажется, с усами, который примерно в то же время проходил через двор, в сторону дома №16.
– До или после женщины? – нетерпеливо спросил Балакин.
– Вместо, – ответил Северин.
– Стас... – начал я угрожающе.
– Говорю совершенно серьезно! Могу еще раз повторить для малопонятливых: дед не видел женщину, когда она шла к дому. Он видел ее, только когда она шла в обратном направлении. А мужчина в кепке, по его словам, прошел до того, как прошла женщина. Когда он шел обратно и шел ли вообще, не видели ни дед, ни баба. Усекли, наконец?
– Черный ход, – напомнил Балакин.
Мне спорить не хотелось, мне хотелось подумать. Но за много лет совместной работы с Севериным я усвоил, что дело у нас с ним идет, только когда мы спорим. Поэтому я сказал:
– Дед, конечно, у тебя свидетель замечательный, но с изъяном. Не видел, как убитая прошла к дому.
– Черный ход, – снова напомнил Балакин.
– При чем здесь черный ход, – взвился Северин, – если старуха видела, как она шла через двор?! По-вашему, и бабушка получается с изъяном, раз она мужика в кепке не видела! Легче легкого шельмовать моих свидетелей вместо того, чтобы попытаться из их показаний составить цельную картину!
Мы все трое замолчали. Видимо, цельная картина ни у кого не составлялась.
– В кепке вообще может быть здесь ни причем, – сказал я погодя. – Шел себе человек через двор.
– Запросто, – устало согласился Северин, – Только там практически тупик. Сеточка между домами натянута, чтоб не шастали разные в кепках. И на ту сторону можно попасть одним способом – через дом. Любезным сердцу нашего друга Мити черным ходом.
– Ну хорошо, – уступил я. – А на той стороне что, свидетелей нет.
– Есть, – невесело усмехнулся Северин. – Две кошки и четыре голубя. На той стороне помойка и глухая задняя стенка прачечной самообслуживания. А потом сразу улица – широкая и людная.
– Погодите отчаиваться, – бодро сказал Балакин. – Мои ребята сегодня вечером и завтра утром проработают весь район. Может, еще что-нибудь выплывет.
– Звали его Обум Лазаревич... – проворчал Северин. – Ну а у вас какие успехи?
Балакин рассказал про визит в квартиру Копцова и резюмировал без особого оптимизма:
– Но пока, похоже, к нашему делу все это прямо не относится. У Дрыночкина алиби – он только сегодня слез с поезда, даже билет не выбросил. Мы проверим, разумеется, но думаю, не врет. Да и не того он полета птица – на мокрое идти. В общем, с наскоку не получается у нас. Давайте, что ли, подробный план составлять?
Мы еще сидели над планом, когда около полуночи позвонил Саробьянов, дежурный по МУРу. В милицию обратились две женщины, сослуживицы некой Ольги Васильевны Троепольской. Она не пришла сегодня на работу, соседи по телефону отвечают, что, кажется, не ночевала дома, до сих пор ее нет. По приметам похожа на убитую.
– А чего это они так всполошились из-за одного дня? – удивился я. – Сослуживцам такие порывы обычно не свойственны.
– Ага, я тоже спросил, – согласился Володька. – Они говорят, у этой Троёпольской сегодня день рождения. У них сабантуйчик намечался – и все такое. Не могла она просто так взять и не прийти, даже не позвонить.
Это уже выглядело серьезней. Я записал телефон женщин: завтра надо свозить их в морг на опознание.
– Ну, кажется, стронулось, – сказал Балакин, а мы с Севериным одновременно постучали по столу.
Поздно ночью, прежде чем отогнать машину на Петровку, Стас довез меня до дома.
– Пойдешь с собакой гулять? – спросил он. – Тогда я тебя внизу подожду. Подышим вместе воздухом.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Две бессонные и безымянные старушки неодобрительно посмотрели сквозь меня. Одна громко сказала, обращаясь к другой:
– Опять полуночничает...
Раза два я пытался на их прямые выпады объяснить, что возвращаюсь с работы, но они, по-моему, не верили, откровенно принюхиваясь, не пахнет ли спиртным. Спиртным не пахло, и это их обескураживало. Наверное, если бы кто-нибудь им сказал, что на самом деле я матерый делец, занимающийся махинациями под покровом ночи, они восприняли бы это сердцем. Северин их передо мной защищает. Потенциальные свидетели, весело говорит он.
Днем с Антоном гуляют соседские близнецы – у их матери, вечно замотанной бытом Марины, я держу запасные ключи от квартиры. Но утреннее и особенно вечернее гулянье – мои, это святое. И для меня, и для Антона.
Выскочив из подъезда, он радостно облаял Северина и сразу исчез в темных кустах. Мы, гуляя, двинулись вдоль дома.
– А помнишь Кошкодамова? – ни с того ни с сего спросил я.
– Чего это ты, на ночь глядя? – удивился Стас. – Или стыдно наконец стало, как ты тогда бездарно попался? Я три раза ходил – и ничего! А ты по первому пошел и...
– Не по первому, а по второму, – возразил я. – Я ж ходил до этого, ты что, забыл? И потом в том-то и дело: на пятый раз они и решили засаду устроить. Ты бы тоже небось засыпался...
– Я – ни за что! – самодовольно заявил Северин, но я не стал с ним больше спорить. Легко ему теперь, спустя десять лет, рассуждать.
В двух словах, Кошкодамов был сволочь и карьерист.
Вечно выкрикивал на собраниях правильные слова, а поскольку остальные большей частью помалкивали, то его как раз и выбирали во всякие бюро, комиссии и комитеты, Однажды после первого курса на сельхозработах мы с ним оказались в одной комнате, и как-то вечером он с нами разоткровенничался. Ему, видите ли, удалось сделать поразительное жизненное наблюдение: оказывается, командовать лучше, чем подчиняться. Банальности своего открытия он не ощущал – его прямо трясло от вида вершин, которые ему предстояло покорить.
– Вы посмотрите только, кого оставляют в аспирантуре? – взывал он к нам с Севериным. – Разве только тех, у кого красный диплом? А видели вы когда-нибудь, чтобы секретарю комитета комсомола влепили “неуд”? Да что “неуд” – хотя бы “уд”!
Мы со Стасом тогда только гадливо переглянулись и разговора не поддержали. Кошкодамов, видно, что-то понял, замкнулся, стал ходить мимо нас стороной.
Со временем наш Макиавелли, как говорится, рос над собой. А на третьем курсе произошла история с этой Никой Калининой. Ника была довольно симпатичная девчонка, хохотушка, активная, с так называемым комсомольским задором. Вечно организовывала какие-то походы, мероприятия. Такой тип не по мне, я люблю, что-нибудь поспокойней, а для Северина она была, кажется, недостаточно длинноногой. Так что двигали нами исключительно рыцарские чувства.
Совершенно случайно под большим секретом мы узнали от одной подружки Стаса, что у Ники был роман с Кошкодамовым, что она забеременела и тут все расстроилось. Оказывается, он в решительном объяснении сказал ей прямо: она не москвичка, из-под Новосибирска, и ему на ней жениться никак невозможно. Родители этого не допустят, а он, Кошкодамов, своих родителей чтит и ни за что не захочет их огорчить.
Вот тогда Стас и придумал пробраться ночью на факультет и снять с Доски почета кошкодамовскую морду. Согласен, это было мальчишество. Но какого неожиданного эффекта мы достигли! О пропаже говорил весь гуманитарный корпус... Все строили догадки, на Кошкодамова стали коситься.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Через день его физиономия опять красовалась на почетном месте. А в тот же вечер снова пропала. Конечно, в пятый раз идти не следовало. Можно было предположить, что застукают. Но нас одолел азарт. Самое обидное, когда по моему поводу собрали собрание и строгие деканатские работники вкупе с нашими комсомольцами стали допрашивать меня с пристрастием, зачем я это делал, мне и сказать было нечего. Не мог же я вываливать перед всеми чужое грязное белье!
